"Изя, не дай пропасть моей жизни". Часть четвёртая - Григорий Соломонович Берёзкин

О юности.

В юности был спортсмен хороший. Содержание жизни – книги и писание стихов на еврейском. Закон – в белорусскую школу не принимают.

После 7 класса – рабфак. Детство – юность – очень тяжелые материально. Без денег. Голодуха.

Один год рабфака – и пошел в институт – с 15-ти лет. Рабфак был при минском пединституте.

О следователях: Ряд масок - снимал одну, надевал новую. Лица нет.

Институтская молодость – голодная. Общежитие – холодный барак за городом. Сами отапливали – заборы ломали – 33-34 годы.

Кормили чудовищно. Родные не помогали. Жил на стипендию.

– Как обед?

– Во-первых – говно, во-вторых, - мало.

Лучше было, когда отменили карточки – сытнее.

Деньги стал с 35 года зарабатывать – первая статья о Галкине и о Хане Левиной.

[15] Осужденный, выполняющий легкую хозяйственную работу.

(Примечание И. Ш. – дальше идет запись личная запись Крамова. Это была их последняя встреча.)

Вечер 17 марта – канун Гришиного отъезда.

Он читает, тихо сидя в кресле, В. Ходасевича “Некрополь”. Насладился “Брюсовым”. Читает “Гершензона”. Тихо, задумчиво.

– Кто бы мог подумать. Сергей Бобров… Друг Пастернака, Асеева… Ты знаешь этого человека?

– Да, немного знаю о нем.

– Член Центрифуги, писал стихи, прозу…

– Послушай, что пишет Ходасевич: Бобров послал Гершензону свою книжку “Новое о стихосложении Пушкина” и завернул ее в газету, “Земщину” или ”Русское слово”, и в этой же газете была погромная статья антисемитская того же автора. Статья была обведена красным карандашом. Красиво, правда? Послушай, что пишет Ходасевич: “Рассказывая об этом, Гершензон смеялся, а о Боброве всегда прибавлял: – А все-таки человек он умный” (стр. 153).

– Умный Бобров – мог так поступить. Что же тогда говорить о дураках.

Гриша умолкает, курит, задумавшись.

Из Минска он привез репродукцию с выставленной там картиной М. Савицкого, изображающей символику лагеря – выписанную с натуралистическими подробностями груду голых мертвых тел, мертвецов, и стоящих друг против друга – немецкого палача и узника – капо в полосатом одеянии лагерном и со звездой Давида на груди и подписью под ней “Jude”. Узник со страшным лицом сумасшедшего убийцы, жертвы палаческих истязаний – на одной ноге, вторую отогнул в сумасшедшем жесте покорного исполнителя приказов палача.

Гриша позвонил, приехав, редактору журнала “Советиш Геймланд” [16] (”Советская Родина”). Тот уже знал об этой картине и Грише сказал:

– Можно трактировать ее по-разному.

Мы собираемся на вокзал. Гриша рассматривает свои брюки перед тем, как надеть их.

– Это мои штаны?

– Твои.

– Нет, что-то не похоже…

Надевает неуверенно…

На вокзале идем, торопясь, в голову поезда, к 3-му вагону, – уже объявили по радио, что “провожающие должны выйти из вагонов”. Мы торопимся, Гриша заходит в вагон, и вскоре появляется снова в тамбуре, – мы оба ошиблись – он должен ехать не 3-м вагоне, а в 17-м, хвостовом и теперь ему предстоит возвращаться через вагоны в самый хвост поезда.

Успеваю пожать ему руку. Он немного растерян. Поезд трогается.

– Изя, не дай пропасть всему, что я тебе рассказал.

– Не дам.

В конце второй третради, рукой Е. М. Ржевской: "Эту тетрадь в Ялту Изя не брал, но я сейчас положила в этот портфель. Неразборчиво запись Гриши Березкина.

Собирался писать о Грише и Лифшице".

[16] “Советиш Геймланд” – советский литературный и общественно-политический журнал на идише, издававшийся в Москве.

На этом записи, сделанные Исааком Крамовым, заканчиваются. Но мне захотелось в самом конце опубликовать здесь же и некоторые письма, написанные Григорием Березкиным Крамову. Это то, что написано им лично, его рукой и что кажется мне тоже необыкновенно важным.

06.06.1966 г.

Уважаемый Исаак Наумович!

Ваше письмо мне принесли в больницу, где снова пролежал около месяца. Отвечаю с опозданием именно по этой причине.

Очень рад, что Вам понравилась моя рецензия на Исбаха. Я писал ее с ___ ___, что дело не в этом ____ дураке непуганном(?), а в общественном явлении, о котором только и можно было сказать на страницах “Нового мира”.

Меня здорово клюют за эту рецензию. Совершенно по-гангстерски обошелся со мной в “Октябре” (№5) Метченко, “пересказав” рецензию и подверстав ее (‘низвержение Фурманова’ – у меня его нет) к “ложной линии” “Нового мира”. Цитаты перевраны, обвинения сочинены – бандит чистой воды…

Когда-то, несколько лет тому назад такое бы меня огорчило. Сейчас – нет. Даже напротив: быть обруганным Метченко – почетно… Дорогой И.Н.! Как я из знаю, в каких только обличьях я их не встречал.

Мне очень хотелось бы с Вами встретится, поговорить, вспомнить Мишу – ведь публикация его школьных тетрадей – мое дело, с них и начинается сегодняшняя слава Миши. И это меня бесконечно радует: хотя бы одно стоящее дело сделал в жизни!

Что касается моих книг, то, во-первых, они по-белорусски, а во-вторых, плохие – не имеют значения для жизни.

У нас прошел с’езд. Я на нем не был, но знаю подробности. Любопытнейший с’езд – не хотят травли (86 голосов против), неслыханная популярность Быкова, открытая защита его от всех статей. Кстати, выступал он прекрасно – честно, смело и с большим достоинством.

Над чем Вы работаете? Может быть, подойдет (в извлечениях(?) и отрывках) для “Немана”? Подумайте.

Да, с Нилиным мы как-то встретились в Гаграх. Любопытнейший мужик – умница, прекрасный рассказчик. Но почему он в стороне? Я ему говорил: надо быть во всем автором “Жестокости” (прекрасной книги).

О Вас и Вашей жене мне рассказывал Хаим Мальтинский – мой давнишний друг. Он встречался с Вами в Ялте.

Что нового в Москве? Жаль, что болезнь не позволяет мне с’ездить в Москву. На душе тошно, нерадостно, смутно.

Прочитал всего Вашего “Малышкина”. Отличная книга. Вы в ней свободны, а это главное. И относительно “Севастополя” верно. И написана с блеском. Как это у нас говорят? “Завидую хорошей творческой завистью”. Скажите, пожалуйста, что делать с Софроновским? Доколе?..

Пишите. Жду Вашего письма. И думайте о “Немане”.

Горячий привет Е.М. Ржевской – я внимательнейший ее читатель, ибо, помимо всего прочего, помню и знаю Берлин мая 1945 года.

Желаю Вам всего наилучшего. Ваш Г. Берёзкин

30.11.1967 г.

Дорогой Изя!

Я совершенный подонок – получив от тебя письмо, никак не соберусь ответить, хотя бесконечно тебя люблю.

Нашу тройственную