"Изя, не дай пропасть моей жизни". Часть четвёртая - Григорий Соломонович Берёзкин

[13] Владимир Александрович Чантурия – беларусский архитектор, историк архитектуры, педагог.

В 76 г. книги “Купала, Богданович и русская поэзия” – становление белорусской поэзии и роль русской поэзии в этом процессе: как становились молодые индивидуальности белорусской поэзии в атмосфере интереса к русской культуре. Выход в мир белорусской поэзии.

Книга имела успех.

Писали сквозь зубы (почему еврей – такую книгу).

Один написал: эта книга подытожила весь путь белорусской эстетской мысли.

Я отстранен от Союза.

Ни один поэт не считает, что я оценен по достоинству, пока нет моей статьи. И вместе с тем я в Союзе – никто – ни член правления, ни член бюро….

Раздражает, что я об их культуре.

– Вы очень хорошо написали про нашего Богдановича.

Иногда думаю – они правы.

– Зачем я лезу?

И хотят, чтобы хвалил, и нежелателен, как явление. Где-то их можно понять. У меня есть сознание неполноценности своей.

Автор Белоруссии первой книги в Белоруссии, вышедшей на русском языке – книга о Купале.

Травмирует их нац. сознание. Я даже их понимаю.

Разговор с поэтом (антисемитом) – значение той или другой культуры можно судить по той притягательности, которую она имеет для других наций.

(В августе 42 г. в гостинице “Москва” Купалу столкнули в лестничный пролет).

Купала любил Бядулю (еврей). Бядуля – лучший знаток белорусского фольклорного языка.

После войны – писал, где мог о жертвах сталинской тирании. На вечере воспоминаний Кулешова говорил, как благодаря его письмам – вышел из лагеря.

Примечание И.Ш.: Дальше в дневнике идут заметки, дополнения и повторы. Разговор этот между Крамовым и Березкиным продолжался несколько дней и ночей, дополнялся деталями и понятно, что Крамовым это задумывалось впоследствии, как литературно-публицистическое повествование. К сожалению, все это так и осталось неосуществленным и поэтому я просто дополню этот материал дополнениями, записанными в те же дни в конце второй тетради.

Заметки.

Следователь:

– На чем мы остановились.

Я промолчал.

Потом я сказал:

– Что же мы продолжаем старое…

– А ты на войне скрывался.

Будучи командиром отряда разведки получил “За отвагу”.

Любил Тихонова (чтение стихов).

Любовь юности: поэзия Багрицкого от А до Я, Асеева – обожал лирику. Асеев – каждое появление нового куска “Маяковский начинается” праздник для меня.

Тихонова, Светлова – всего на память. К классике Сельвинского – через Тютчева – потом помню ошарашили метафоры Тютчева

О, что за лето, что за лето!

О, это просто волшебство!

И как далось нам это

Так ни с того и ни с сего?

(Примечание И.Ш. – так записано Крамовым. В оригинале у Тютчека:

Какое лето, что за лето!

Да это просто колдовство —

И как, прошу, далось нам это

Так ни с того и ни с сего?..)

Любил Баратынского.

Когда проявлялись у классиков приметы поздней поэтики – очень волновало. (В этом – влюбленное в свое время. Другого не хочет и не знает – принадлежит ему целиком).

Тютчев.

Как бы эфирную струёю

По жилам небо протекло

Мама пела “Песнь Еремушке” Некрасова.

Одно из первых моих чтений – Достоевский (из дневников). “Мальчик у Христа на елке” – как нищий мальчик – перевернуло.

Увлеченность еврейской советской поэзией – с ума сходил.

Эзра Фининберг [13] – жил в Харькове, Изи Харик, Зелик Аксельрот, Квитко.

Квитко – доброта. Детские стихи – чудо нежности, детскости и выдумки. Чудо.

Тычина. “Плуг” и ”Ветры Украины”. Прелестное сочетание музыки и разговорности.

Эллады карта, Коцюбиньский

На этажерци – лебедь

И це и вся моя кимната

Заходьте коли небудь.

(Примечание И.Ш. – так записано Крамовым. В оригинале у Тычины:

Еллади карта, Коцюбинський,

на етажерці лебідь:

оце і вся моя кімната, —

заходьте коли-небудь! )

Маркиш – не нравился: ритор.

[14] Еврейский советский поэт, прозаик, переводчик, литературный критик и историк литературы.

Дополнение.

Следователь, майор Нечаев:

– Ты знаешь, что еврейский язык – код международного шпионажа.

Заходил еврей-следователь, старший лейтенант Лифшиц.

У Нечаева:

– Ну что, он раскололся, признался, что собирался уехать.

– В этом его не обвиняю.

Подходит ко мне:

– Ты знаешь, что понял в органах. Ты знай, что надо снять грязное белье и одеть чистое.

Через несколько дней Нечаев спрашивает:

– Ты уже перестукиваешься с Лифшицем? Его посадили.

Шел разговор о победе американцев.

Нечаев:

– Победят американцы и – звериная маска – набрасывался на меня – не было лица – были маски. Маски зверя.

Следователь: Черчилль тоже воевал с фашистами.

Бригадир Вася Матвеев.

Под Омском.

Сидел с 45 года – лет 30-ти. В армии был комвзвода. Плен. Вероятно, был среди карателей. Почему-то не расстреляли. Вероятно, не все знали. Однажды сказал:

– Если бы ты знал, что я делал с вашим братом. Ой… Вспоминать тяжело.

У него был ум и веселость.

Ко мне добр – от покаяния.

Все лучшее у него в душе – шло от армии. Он жил там душой. Хохмы – все шло от армии. И это: служил у немцев.

– Приговор.

– На пле-чо.

А на которое…

Армия, которую так чтили.

Вспоминал, как в Могилеве приезжал грузовик в театр на спектакль – привезли молодых лейтенантов с женами.

Летчики в регланах.

Веселые, молодые.

Казалось, что этих ребят никогда ничто не сломит.

Как мы их любили. Все они оказались в первые два дня в плену или разбиты. Вася был по типу из их числа. Две психологии – одна армейская советская – армейский кадровик. Вторая – каратель. От карателя ничего не чувствовалось – умный, веселый парень. Мне делал добро. Ко мне относился вообще хорошо. Я не искал теплых мест. Я не мог выкопать столько земли, сколько эстонец. Я был проклятием для бригады. И все-таки относились неплохо – видели, что не ищу теплого места. Не хотел, чтобы думали, чтобы еврейчик нашел теплое место… Мы знали, что придурков [15] ставит оперуполномоченный в благодарность.

Мы избегали…

Не пойду – подумают, что я стукач.

Но – хотелось выжить.

Впрочем, мне никто не предлагал.

Лучшее там – общение с хорошими людьми.

Гирш Ошерович – еврейский поэт из Вильнюса, вел дружбу с литовскими священниками. Был такой Александровичус.

Сучков