Восьмое министерство - Константин Набутовский

— Ладно, шутки в сторону. Антон, ты первый. Что намыслил?

Антон сразу посерьёзнел, достал из кармана сложенный листок и развернул его на столе.

— Я прикинул по времени, — сказал он. — Если все события — рацион, аварии, дрон и робот — связаны между собой, то общие элементы у них есть: подтверждение доступа и электронные подписи. И во всех случаях подтверждение идёт по одному каналу — через систему согласований Координационного отдела.

Громов сделал глоток и кивнул:

— Продолжай.

— Вот, — Антон ткнул пальцем в таблицу. — Смещения по времени минимальные, но есть общая закономерность: каждая операция подтверждена в вечерние часы, между восемнадцатью и двадцатью. Причём — без повторного запроса. Это значит, что подпись не вводилась вручную, а была заранее зашита в протокол, отвечающий за подтверждения. Кто-то однажды получил доступ к шаблону, создал поддельную подпись и теперь использует её, как универсальный ключ. И так во всех случаях, но только не в случае с дроном. С ним мне вообще ничего пока не ясно.

Было тревожно понимать, что система, которой здесь поклоняются, оказалась такой же уязвимой, как любой старенький софт без обновлений.

Громов задумчиво повертел кружку в руках.

— То есть кто-то поставил поддельную подпись Волгина на автоповтор?

— Именно. Примерно так, — кивнул Антон. — И если это верно, то Волгин тут действительно ни при чём. Но вот кто и когда внедрил этот шаблон автоповтора — вопрос.

Громов посмотрел на нас:

— Значит, искать надо не в документах, а в цепочке подтверждений. Там и прячется хвост. Доступ ко всей информации Отдела Координации Волгин вчера дал. Значит надо перерыть всё, но найти того, кто мог внедрить этот шаблон автоповтора.

— Кроме того, надо Волгину сказать об этом, — добавил я, — чтобы исключить новые автоматические подтверждения.

Громов откинулся на спинку кресла.

— Разумеется, мы скажем ему. После того, как сами всё проверим. Ладно. Версия логичная. Теперь посмотрим, что у остальных.

Он сделал ещё один глоток чая.

— Нина?

Нина помолчала, глядя в пол, будто собираясь с мыслями.

— Я, наверное, скажу глупость… — наконец произнесла она тихо. — Но мне кажется, всё это не просто совпадения. Ни один из министров не погиб просто так. Они… как бы это сказать… словно сами подставились. Каждый из них занимался чем-то, что выходило за привычные рамки… за установленные границы.

Она взглянула на нас, потом отвела взгляд, будто говорила не нам, а самой себе:

— Левицкий. Он ведь хотел вмешаться в состав рационов, добавить туда микродозы успокоителей, чтобы люди «естественно» теряли гордыню. То есть фактически — менять человека изнутри. Чайкина пыталась наоборот — вернуть эмоции. Эти её «дни благодарности», воздушные дроны, что разносили послания — идея красивая, но она ломала сам принцип равномерности.

Она немного помолчала.

— Дальше — Мещеряков. Он запустил новые алгоритмы регулирования транспорта, освещения, даже температуры. Всё ради того, чтобы, как он говорил, «снизить эмоциональные колебания». А это уже прямое вмешательство в общие настройки города. Арзамасцева — хотела пересчитать санитарные нормы, полностью стерилизовать общие сектора. Даже воду очищать до состояния лабораторной. После её последнего эксперимента, кажется, весь пятый сектор перешёл на аварийный режим и больше полугода там жить было практически невозможно — людей переселяли.

Снова пауза.

— А Латышев… — она запнулась, — Латышев вообще решил создать робота, который как бы «понимает смысл труда». И вот, чем это кончилось.

Она перевела дыхание, чуть хмурясь:

— Все они, каждый по-своему, пытались улучшить то, что уже давно рассчитано. Хотели, как лучше. Но для кого-то это, видимо, выглядело как бунт. Как нарушение равновесия. И он, этот кто-то, решил устранить именно первопричину нарушений.

«А ведь это правда — каждый из них что-то ломал в общей конструкции. Только вопрос: ломали ли во благо, или просто хотели оставить след?» — подумал я, признавая правоту Нины.

Нина подняла глаза и сказала уже увереннее:

— Я думаю, что есть кто-то, кто считает, что должен остановить всё это, пока система не пошла вразнос.

Он убирает тех, кто, по его мнению, нарушает порядок. Для него они — не министры, а сбои. Он просто… «чистит» систему, что ли. В его понятии.

После этих слов повисла тишина.

— И кто-то ведь может это делать, — добавила она чуть тише. — У кого есть доступ, кто может подделывать подписи, вмешиваться в разрешения.

Она посмотрела на Громова:

— Если это не Волгин, то есть ещё кто-то, кто получил его коды или использует его имя. И, скорее всего, использует специально, намеренно, чтобы запутать следы.

Нина посмотрела на Антона:

— И тогда выходит, что версия Тошина не такая уж невозможная — про автоповтор. Если кто-то заложил цепочку действий заранее, система могла выполнять их автоматически. Один министр за другим, пока не останутся только «правильные».

Она обвела нас взглядом.

— Или вообще никого.

Затем Нина повернулась ко мне и добавила едва слышно:

— Тот, кто это делает, уверен, что защищает порядок. Что спасает город. Только, может быть, спасает он уже не людей — а саму идею равновесия.

Громов помолчал, словно обдумывая версию Нины, потом тихо сказал, почти без интонации:

— Знаете… если бы твой дед, Иннокентий, был жив — первый, на кого можно было бы подумать, это он.

Я в упор смотрел на него, а он продолжил всё тем же ровным голосом:

— Ведь всё это, весь этот порядок, эта идея равновесия, гармоничного общества, живущего не по законам, а по внутренней совести — это же его детище. Его мечта. Он хотел, чтобы люди сами были мерой добра и зла. Чтобы система только помогала, а не управляла.

Он чуть усмехнулся, но без тени иронии:

— Вот только, как это обычно бывает, мечта живёт дольше того, кто её придумал.

Он посмотрел мне в глаза, словно извиняясь за этот монолог, и сказал уже деловым тоном:

— Ну, Кеша, мы слушаем — твоя версия.

Я вдруг почувствовал странную тяжесть: как будто именно сейчас от моего ответа зависит, в какую сторону повернётся всё расследование. И не только расследование.

Я чуть помолчал, глядя в стол, потом сказал:

— Знаете, у меня всё проще. Мне кажется, это не система, не сбой и не философия. Это — кто-то. Конкретный человек. У которого есть какой-то замысел.

Я поднял глаза:

— Представьте, город, где всё давно в равновесии и работает как часы.