Восьмое министерство - Константин Набутовский

Так что ровно в шесть МИРА бодро сообщила мне, что я проснулся и вежливо предложила выбрать один из двух рационов — «утренний стандартный» или «утренний облегчённый +». Я проигнорировал оба варианта и достал ещё из первых запасов очередную банку тушёнки с привычными уже 89 процентами «одобрения». На вкус — как резиновая совесть. Но привыкаешь, особенно если голоден. Честно, поначалу я обращал внимание на эти проценты. Теперь — нет. Привыкаешь, как к занозе, которая так давно сидит, что уже просто стала частью тебя.

Кофе — две плюс две. Скорее из принципа, чем из вкуса. Впрочем, именно две ложки местной растворимой пародии хотя бы немного приближали вкус к нормальному, привычному. Господи, как же я соскучился по тому, родному кофе!

Хорошо ещё, что я не курю. Представляю, какой у них тут табак…

Пока вода закипала, я прислушался: город уже жил, но звука этого не было слышно. Даже пульс Эха — гул вентиляторов — будто растворился в воздухе. Я уже давно понял, что тишина тут — тоже инструмент. Она ведь создаёт иллюзию безопасности. А любая иллюзия, повторяемая ежедневно, рано или поздно становится нормой.

Но почему-то именно сегодня тишина показалась мне особенно громкой.

За окном — ровный серый свет. Под куполом никогда не бывает настоящего утра. Рассветом, настоящим рассветом, понятное дело, тут тоже и не пахнет.

После завтрака я лежал и смотрел в потолок, вспоминая вчерашний вечер. Глаза Нины — как два зеркала, в которых отражался купол и озеро. И вот парадокс: в городе, где всё рассчитано, как в лаборатории, единственное, что не поддавалось расчёту — это её взгляд. Вчера он жил своей жизнью, не по алгоритму.

И её тихий голос и вопрос — «Это любовь, да?»

Я снова почувствовал то же, что и вчера там, у воды — как будто что-то дрогнуло внутри… Проснулось.

Я не заметил, как задремал.

Ровно в восемь разбудил звонок в дверь: приехала Нина. Я только усмехнулся — всё снова вернулось в привычный ритм. Интересно, а как она провела ночь?

Я наспех застегнул рубашку и подошёл к двери. Нина стояла на пороге, как в первый день — собранная, сдержанная, будто между нами вчера ничего и не было. На лице — привычная серьёзность. Вот это умение — выключить эмоцию одним движением. Да нет, не просто умение. Талант! Я, например, до сих пор так не умею. И, если честно, не хочу.

— Доброе утро, — сказала она, чуть отводя взгляд.

— Доброе, — ответил я. — Проходи.

Она шагнула внутрь, аккуратно переступив через порог. Я машинально отметил: движения были чуть медленнее обычного. Осторожнее. Нет, это не была растерянность — именно осторожность. Как будто она боялась сделать что-то неправильно — или, наоборот, слишком правильно.

— Едем сразу к Громову, — сказала она, проверяя что-то на своей карточке. — Тошин сообщил, что будет ждать у него.

Я кивнул.

— Отлично. Тогда поехали.

Пока я собирался, она стояла у окна, глядя на город — неподвижно, как будто боялась спугнуть пародию на утро. Свет купола мягко ложился на её волосы, и в окне, в отражении я видел её лицо — спокойное, собранное. Нина молчала, но я чувствовал, как в ней борются два мира: холодный, правильный, привычный — и тот, новый, живой, что вчера впервые проснулся у озера.

Она просто выбрала не показывать этого.

Молчал и я — не хотел спугнуть то, что ещё не успело сформироваться в чувство.

— Кофе? — спросил я, чтобы просто нарушить паузу.

— Нет, спасибо, — ответила она сухо. — я уже выпила утренний, из расчёта нормы бодрости.

Я усмехнулся:

— Ну да, МИРА рассчитала. Всё как обычно — равновесие и стабильность.

Она не ответила. Только быстро посмотрела на меня — и сразу отвела взгляд.

— Поехали, — сказал я, пропуская её вперёд.

Ехали мы молча. Иногда женщине нужно молчание, чтобы разобраться в себе. Машина бесшумно скользила по дороге, а город под куполом жил своей ритмичной, выверенной жизнью — ни спешки, ни отставания. И всё равно где-то внутри этого вечного спокойствия будто дрогнуло что-то живое — еле заметно, но уже необратимо.

При выходе из лифта мы столкнулись с Антоном — тот поднимался по лестнице. Он что, вообще не спал и это продолжение его вчерашней пешей прогулки? У него был вид человека, который если и пытался уснуть, то это ему явно не удалось: мысли всё время перекатывались, как шарики в подшипнике. Знаю это состояние до боли.

Он вяло махнул рукой:

— Доброе утро.

— И тебе, — ответил я. Нина только коротко кивнула.

— Выглядишь так, будто ночь была беспокойной.

— Скорее… тихой, — сказал я. — Слишком тихой.

Громов ждал нас у двери в кабинет, чуть опершись на косяк, с кружкой чая в руке. Он посмотрел так, будто за одну секунду понял всё, что происходило между нами, включая то, чего мы сами ещё не поняли. Старый волк. На Нине его взгляд задержался чуть дольше обычного. Уголки губ едва заметно дрогнули — не насмешливо, а скорее с лёгким, понимающим теплом. Потом он повернулся ко мне, прищурился и подмигнул — как бы намекая, что всё понял правильно.

— Ну что, детективы вы мои неугомонные, много версий нагуляли вчера вечером? — спросил он нас, входя в кабинет и устраиваясь в кресле перед терминалом.

Первым не выдержал Антон:

— Слушайте, Иван Васильевич, откуда вы знаете про прогулку?

Громов усмехнулся, поднося кружку с чаем к губам:

— Антон, в этом городе я больше верю интуиции, чем источникам. А уж когда человек вечером уходит с таким видом, как у тебя и утром приходит с глазами, как после откровения — догадаться несложно, что он вчера ушёл именно «погулять».

Мы зашли в кабинет. Он сел за стол, взглянул сначала на меня, потом на Нину и хмыкнул:

— Хотя, глядя на вас обоих, вижу — версии у каждого теперь свои. Ну что, начнём с тех, которые не зависят от романтики.

Я почувствовал, как Нина чуть напряглась, но Громов сделал вид, что ничего не заметил, и переключился на