Восьмое министерство - Константин Набутовский

Я обвёл всех взглядом:

— У вас здесь идеальная машина. Но рано или поздно найдётся тот, кто захочет сесть за руль этой машины. Я знал такие истории и в реальной жизни. Там, снаружи. Система всегда создаёт соблазн для тех, кто решил, что понимает её лучше других. Вот и всё.

Громов нахмурился, но слушал, не перебивая. Я продолжил:

— Убийства министров — не месть и не идеология. Это зачистка. Пошаговая. Чтобы убрать всех, кто может сказать «нет». Когда останется один… координатор, когда система потеряет баланс, в ней появится вакуум. А где вакуум — туда сразу приходит власть. Я не говорю прямо, что это Волгин. Его именем мог воспользоваться кто угодно, получив доступы. Но пока всё указывает именно на него. Или, как вариант, нам его специально «подставляют», чтобы отвести от себя все подозрения.

Я пожал плечами:

— Но вот кто этот «Наполеон»? Кто метит стать «императором» Эха? Пока не ясно. В нашем мире таких историй полно. Всегда начинается одинаково: сначала хаос, потом «временное руководство», а потом — диктатура.

Нина тихо сказала:

— То есть ты думаешь, кто-то хочет подчинить себе весь город?

В её взгляде была тревога, и тревога эта была не о власти над городом. Нет. Она думала о людях — и о том, что всё это может закончиться хуже, чем мы предполагаем.

— Не город, — ответил я. — Совесть. Тут ведь всё держится на ней. По сути — готовая система контроля. И если ею можно будет единолично управлять — значит, можно будет управлять всем и всеми. Также единолично.

Громов несколько секунд молчал, потом медленно поставил кружку на стол.

— Вот что мне в тебе нравится, Кеша, — сказал он. — Ты не мудришь. Иногда именно простая версия и оказывается самой верной.

Он перевёл взгляд на Нину:

— А ведь если подумать, твоя и его версии друг другу не мешают. В одном случае кто-то хочет удержать порядок, в другом — прибрать его к рукам.

Нина кивнула, но видно было, что она всё ещё обдумывает мои слова.

А Громов, тяжело вздохнув, подытожил:

— Ладно, записываем все версии. И у меня чувство, что дальше будет ещё жарче.

Он устало улыбнулся.

«Да… Похоже, Громов думает о том же, о чём и я — в этой идеальной тишине уже что-то начинало гудеть, едва слышно, но неотвратимо», — подумал я, глядя на него.

Затишье перед бурей.

И это было не образное выражение — я действительно чувствовал, как будто воздух под куполом стал плотнее. Как перед грозой, которой здесь, конечно, быть не может. Но от этого ощущение становилось только сильнее.

— Ну что, давайте обсудим дальнейшие действия, — сказал Громов, приготовив блокнот.

Но тут створки двери разъехались в стороны: в проёме стоял Архипов — с таким видом, будто только что получил известие о прилёте инопланетян и не знает, как ему поступить. Я уже понял: если Архипов входит с таким лицом — значит случилось что-то серьёзное и даже МИРА не сгладит это до уровня «в порядке вещей».

— Включите новости, — отрывисто сказал он. — Быстро.

Нина вздрогнула.

Громов молча коснулся панели терминала. Экран вспыхнул — дикторша с безупречно ровным голосом зачитывала сообщение, дублированное уже ставшей привычной бегущей строкой на красном фоне внизу экрана:

«Сегодня утром в своём рабочем кабинете обнаружен мёртвым министр Меры Аркадий Степанович Буров. По предварительным данным, причиной смерти стало нарушение режима фототерапии в индивидуальной капсуле «Гелион». Инцидент представлен как несчастный случай. Система контроля подтвердила легитимность сессии терапии».

Никто не произнёс ни слова.

Шестой.

И каждый раз — по-другому. Если это почерк — то он у убийцы чертовски разнообразный. Если это логика — то она слишком хладнокровна, чтобы быть человеческой. Но и слишком изобретательна, чтобы быть машинной.

— «Несчастный случай», — тихо повторил Громов. — И снова «подтверждённый протокол»…

В кабинете стояла та же тишина, что утром, — но теперь она уже действительно казалась зловещей.

— Едем, — резко сказал Архипов. — Я на своей. У меня потом ещё дела.

Мы сели в машину Нины и поехали в Министерство Меры.

Что на этот раз? Тоже «несчастный случай»? — думал я, глядя в окно. Уж слишком в этот раз всё гладко и указывает именно на это. Не подкопаешься.

Дорога заняла меньше десяти минут — с транспортом тут под куполом не было таких проблем, как там, снаружи. Легковых машин тут было в разы меньше: город Эхо вообще не знал такого понятия, как пробки.

Министерство Меры находилось недалеко, тут же, в центральном секторе — строгий, почти безликий комплекс из матового стекла и серого композита. Здание выглядело как идеальный параллелепипед, без единого излишества. Всё — в точности, до миллиметра. Мера, мать её…

Над главным входом — уже привычная эмблема: круг, шесть точек по периметру и одна, большая, в центре. В ней — две раскрытые ладони, обращённые друг от друга, как чаши весов. При солнечном освещении (если его вообще можно так назвать) знак казался почти живым — металлические линии мягко отражали свет купола, и ладони будто медленно поднимались и опускались, сохраняя равновесие.

— Символично, — пробормотал я. — Мера во всём, даже в архитектуре. И ведь какое-то время это, наверное, успокаивает — жить в мире, где всё поддаётся измерению. Пока не дойдёшь до вопроса «а сколько стоит человеческая ошибка?». Тут ответа нет. А значит — и меры тоже нет.

— И в смерти, похоже, тоже, — тихо добавил Громов.

Мы вошли внутрь. Там было тихо и… монотонно, что ли... Даже запах — нейтральный, чтобы не отвлекал ни на что. Белые панели стен сливались с потолком, освещение не имело источника — просто мягкое равномерное сияние.

Архипов шёл первым, показывая дорогу.

— Тело уже увезли, — сказал он, читая что-то на своей карточке. — Но капсулу Гелион не трогали.

Мы вошли в кабинет Бурова, и… ну кто бы сомневался! Я сразу увидел Волгина. Он стоял у стены, неподвижный, как тень, — руки за спиной, взгляд прикован к прозрачной капсуле у дальней стены. Он не