Восьмое министерство - Константин Набутовский

Я смотрел в окно, где город жил несуетливой, размеренной жизнью, а сам думал о тех, кто его строил. Они ведь верили, что создают рай — место, где никто не сделает больно, где всё просчитано, защищено, сбалансировано. А вышло — лаборатория. Люди под куполом стали подопытными. И вот теперь кто-то начал разбирать эксперимент по кусочкам.

Глядя на город, мне казалось, что весь он сделан из зеркал. Каждый дом отражает другой, улицы повторяют сами себя, и даже мысли людей звучат отражением. Эхом.

Служба Поддержания Среды — здание безликое, серый бетон и маленькие окна, будто нарочно построенное без архитектурных изысков, чтобы не отвлекать от функции. На входе — сканер. Он считывает карточку Нины, моргает зелёным и пропускает. Всех. Она — руководитель группы, и, очевидно, мы уже внесены в список на её карточке. Наши с Антоном сканер даже не «посмотрел». В этом тоже был какой-то символ — здесь личность определялась не по лицу, а по допуску. Если система тебя видит — значит, существуешь. Если нет — можешь хоть кричать, для неё ты пустое место.

За всё время под куполом я ни разу не видел даже подобия мобильного телефона. Рации — да, повсеместно. Но не в личном пользовании, а служебные. Здесь их называют «коммуникаторы». Зато карточки есть у всех — они и паспорт, и пейджер, и хранилище данных, и центральный информатор. По сути — тот же смартфон, только с каким-то матричным точечным экраном почти на всю площадь и без возможности голосовой связи. Видимо, голос тут считался излишним — лишний источник хаоса. Да и ежедневный лимит в пятнадцать тысяч слов никто не отменял. Говорить без ограничений разрешалось лишь Совести. Остальные могли только писать.

Внутри пахло металлом и чем-то кислым — как в старых механических цехах. Гул вентиляции и системы поддержания микроклимата. Мягкое освещение.

На стене — лозунг: «Чистота — форма Совести».

К нам подошёл техник — бледный парень лет двадцати пяти с живым взглядом, но какой-то растерянный.

— Добрый день. Тимур Карапетян, технический аналитик второго класса. Чем могу помочь?

Несмотря на явно армянскую фамилию, внешность его была типично славянской: светлые волосы, голубые глаза, нос — слегка курносый.

Нина протянула ему бланк из папки и объяснила на словах, что от него требуется. Он быстро взглянул, молча кивнул и провёл нас внутрь.

— Машина, которая едва не сбила вас, — сказал он, уже внимательно вглядываясь в бумаги, — утилизирована.

— Ожидаемо, — сказал я. — И не важно, что это улика…

— Поступил приказ. Через два часа после инцидента. В отчёте — «неустранимый сбой контроллера движения».

— Кто подписал?

Он пожал плечами:

— Не знаю. Приказы об утилизации приходят централизованно. Мы не имеем доступа к подписи. Но всё было как обычно.

— И никто не проверял машину?

— Проверяли. Поверхностно. Блок контроля траектории движения не отвечал на запросы аналитического тестера. Посчитали, что вышел из строя — возможно, из-за перегрева. Такого не было ни разу, но в теории допустимо. Однако в этом случае машина должна была остановиться. А здесь — нет. Она продолжила движение по ошибочному вектору, не сбавив хода. Случай уникальный.

— А машина, сбившая министра? — спросил я.

Тимур оживился:

— Её как раз разбирают. В соседнем блоке. Хотите — проведу?

— Именно за этим и приехали, — ответил я.

Блок экспертизы напоминал операционную. На подиуме — корпус машины: передняя часть справа явно со следами сильного удара. На бампере-фаре — запёкшаяся кровь, тёмная, почти чёрная под лампами. Вокруг — диагностические панели, кабели, цифровые индикаторы, мерцающие ритмично, как мониторы в реанимации.

— Мы заметили одну странность, — сказал Тимур, подключая кабель анализатора, висевшего у него на шее, к контроллеру. — За десять минут до инцидента для контроллера пришло обновление микропрограммы. Приходят они обычно по воздуху. Это нормально, так происходит всегда. Но это пришло не с центрального сервера, как положено, а от сервера, который уже давно не активен.

— И где это? — спросил я.

— Промзона. Старый сервер. Когда-то через него шли все пакеты обновлений для старых моделей транспорта. Он числится неактивным уже много лет. Но… сигнал шёл оттуда.

Тимур вывел на экран координаты — серое пятно на карте, в стороне от основных проспектов.

Он указал на это пятно:

— Тут.

— Едем туда, — сказал я.

Он побледнел.

— Там сейчас закрытый сектор.

— У нас открытый допуск, — спокойно ответила Нина.

Тимур кивнул — неуверенно, как человек, которому впервые приходится видеть, что кто-то идёт туда, куда идти «не положено».

Промзона начиналась сразу за кольцевой дорогой. Никаких руин, никакой пыли и, тем более, мусора — аккуратные корпуса, чистые фасады, ровные линии. Всё выглядело прилично, как и в остальном городе, только слишком… безжизненно: ни людей, ни техники. Никакой производственной суеты.

Машина уже свернула на главный проезд, как где-то впереди между зданиями показался дым — густой, тяжёлый, клубящийся чёрным столбом.

Антон напрягся, подался вперёд, глядя в окно:

— Только не говорите мне, что это то самое место…

— Похоже, что да, — ответила Нина, сверяясь с координатами на карточке. — По крайней мере, визуально всё совпадает.

— Прекрасно, мать его, — выругался я. — Ладно, едем туда.

Чем ближе подъезжали, тем сильнее становился запах — горелый пластик, перегретый металл, едкий привкус озона.

Нина быстро что-то набрала на своей карточке.

— По запросу ответ: объект сорок семь, промзона. Инцидент локализуется. Опасности нет.

— Ага… — пробормотал я. — Опасности нет, но и улик, боюсь, тоже. Кто-то очень не хочет видеть тут гостей. Особенно таких, как мы — с вопросами. И этот кто-то уж очень усердно старается замести следы, блин… горелый.

На перекрёстке стояли пожарные машины. Штук двадцать больших красных дронов гудели над крышей, сбрасывая воду из подвешенных баков, словно механические осы, сбившиеся в рой.

Мы вышли из машины — горячий воздух ударил в лицо, пахнул древесной гарью и чем-то электрическим, будто горела не только мебель, но и электроника.

— Сюда нельзя, — сказал кто-то за спиной.

Я обернулся. Высокий мужчина лет пятидесяти в тёмной куртке с эмблемой «Внутренний аудит». На лице — сажа, в глазах — сталь. И бородка. Такая же острая и слегка загнутая вперёд, как у героя Яковлева в фильме «Иван Васильевич меняет профессию». Один в один. Он и внешне