Восьмое министерство - Константин Набутовский

— Отдыхайте. Завтра с утра — церемония. И будьте начеку.

Он помолчал и добавил уже мягче, почти по-отечески:

— Ребята, будьте осторожны. Чувствую, что мы ещё хлебнём горя с этой всей историей. Всё, до завтра. Жду вас после мероприятия.

Покинув кабинет, мы какое-то время шли по коридору молча. У каждого, казалось, в голове крутилась одна и та же мысль: теперь мы не просто наблюдатели, а те, кто стоит между системой и правдой.

Громов первым нарушил тишину:

— Знаете, Архипов прав. Она слишком правильная, эта Чайкина. Слишком… гладкая. А в идеально гладких зеркалах отражается не человек, а маска.

— Вы её знали? — спросил я.

— Когда-то, — коротко ответил он. — Тогда она только приступила к своим обязанностям. Амбиции, вера, улыбка — всё при ней. Только глаза уже тогда были стеклянные.

Я понял, что он имел в виду. И это только подтвердило мои догадки. Я таких видел. Люди-витрины. Снаружи — улыбка, внутри — строгая инструкция по применению. С самого запуска проекта всеми министерствами руководили, как, впрочем, и по сей день, соратники деда — все семеро. Каждый из них когда-то внёс свой вклад в строительство города: кто с технической стороны, кто с философской. Но все они, как ни крути, выросли из советской системы и несли её отпечаток — дисциплину, иерархию, безоговорочную веру в правильность решения большинства. Возможно, именно это и стало их проклятием? Вполне…

Мы разошлись у выхода.

Нина проводила Громова и Антона взглядом и сказала:

— Завтра в девять за тобой заеду. Иннокентий, постарайся сегодня выспаться как следует. И не забывай, что Петров тебе вообще прописал аж неделю отдыха.

— Постараюсь. Если Совесть позволит, — ответил я.

Машина остановились у подъезда моего дома.

— Ладно… до завтра, Кеша, — тихо сказала она и смущённо улыбнулась.

— Подожди секунду, — сказал я неожиданно для самого себя.

Забежав за угол дома, я наклонился к клумбе, вытащил из кармана швейцарский перочинный ножик, с которым никогда не расставался и срезал несколько цветов — какие попались под руку. Перевязал их резинкой, которую на автомате сунул в карман ещё в редакции в первый день. Вернулся.

— Это тебе. Просто… да просто для настроения, — пробормотал я, протягивая букет.

«Ну всё, Кеша. Сейчас ещё стих прочитай — и можно сдавать тебя в местный Дом Эмоционального Лечения», — подумал я.

Она удивлённо посмотрела, потом тихо рассмеялась, взяла цветы, понюхала, закрыв глаза.

— Весной пахнут… Спасибо, Кеш. — И, чуть покраснев, добавила: — Но ты… теперь точно не выспишься.

Улыбается. Искренне. И в этот момент мне захотелось, чтобы никто и никогда не смог стереть у неё эту улыбку… никакая МИРА.

— Постараюсь, — ответил я, пытаясь вдохнуть побольше воздуха, которого мне сейчас так не хватало. — Но обещать этого теперь уже не могу.

Её машина скрылась за поворотом, а я всё смотрел ей вслед и думал, что на этот раз Совесть просто обязана закрыть на меня глаза.

Дома было по-прежнему стерильно. Никаких запахов, никаких звуков — будто в вакууме. Даже собственные шаги глохли в этом равновесии.

Я включил экран — лента новостей пестрила идеально ровными фразами:

«Система пожаротушения ликвидировала возгорание в промышленной зоне. Жертв нет. Служба Поддержания Среды выражает благодарность всем, принимавшим участие, за оперативность и самоотверженность».

Самоотверженность… Я усмехнулся. Интересно, кого именно благодарят — тех, кто тушил, или тех, кто поджёг?

Я долго бродил по квартире, потом лёг и уставился в потолок. Сон не шёл. В голове всё время крутилась фраза Громова: «В идеально гладких зеркалах отражается маска».

МИРА, как всегда, вмешалась без приглашения:

«Ваше состояние нестабильно. Рекомендовано прослушивание звукового паттерна спокойствия номер семь».

Ага… паттерн. В мире людей это решается с помощью пледа, чая и тишины. Но кто я такой, чтобы спорить с искусственным интеллектом? Да ещё и таким… крутым? Пожалуй, да, крутым.

— Благодарю, я уже спокоен, — сказал я вслух. И впервые мне показалось, что МИРА услышала и поняла сарказм — она не ответила. Или не показалось?..

Я всё-таки уснул, но перед глазами всё ещё было лицо Нины и её тихое, чуть смущённое: «Спасибо…».

Утром город сиял ровным, почти искусственным светом: солнце с трудом пробивалось сквозь купол. Я сидел на лавочке возле подъезда, ожидая Нину. Её машина подъехала ровно в девять. Антон и Громов сидели сзади.

— Церемония начинается в десять, — сказала Нина. — Министр Чайкина лично проводит. Будет прямая трансляция для всего города.

Мы ехали молча. За стеклом проплывали безупречно чистые улицы — идеальный порядок, который уже слегка начинал действовать на нервы. Этот город живёт по чуждым мне законам. Слишком правильным. И это меня раздражало всё больше и больше. Ну не понимаю я, как можно так жить, когда всё по расписанию, и при этом быть счастливым!

Я смотрел в окно на проходящих мимо людей и думал: «А ведь все они, по сути, так тут живут, совершенно не зная, что жить, на самом деле, можно как-то иначе…»

Впереди показалась Площадь Согласия — ровная, как зеркало. А внутри меня мрачно зудела какая-то тревога, которую невозможно было объяснить простой логикой. Чем ближе подъезжали, тем сильнее внутри чесалось: такой зуд бывает только когда сейчас произойдёт либо что-то важное, либо… что-то очень плохое.

Площадь была полна людей, собравшихся на торжественное мероприятие в честь Дня Благодарности.

По краям стояли огромные экраны, транслирующие сейчас эмблему министерства — ладонь, поддерживающая восходящее солнце. В воздухе витал сладковатый запах аэрозоля — ароматизированный воздух, «для гармонизации восприятия», как мне объяснил Антон.

Мы прошли через заграждение — у каждого на входе проверяли карточку. Допуск у нас был, и один из дежурных в форме коротко кивнул Нине, выдав четыре небольших бежевых конверта с белой полосой поля для заполнения данных и пропуская нас к центральной трибуне.

Сцена была украшена в бело-золотых тонах. На переднем плане — высокий постамент, микрофон и хрустальная ваза с живыми цветами.

Я подумал, что, наверное, и мой букет стоит сейчас у Нины дома в такой же вазе.

Ровно в десять музыка смолкла, и из-за кулис появилась сама Галина Павловна Чайкина. Невысокая, сухощавая женщина лет семидесяти, с идеальной осанкой и взглядом, от которого хочется стоять смирно, навытяжку. В нём не было ни жёсткости, ни мягкости — только привычка смотреть прямо. Седые волосы собраны сзади в аккуратный