Восьмое министерство - Константин Набутовский

— Опоздали, — добавил он, пристально глядя прямо на меня. — Думал, успеете раньше.

— А вы кто? — спросила Нина.

— Иван Васильевич.

— Фамилия, случайно, не Бунша? — не удержался я.

Он прищурился и усмехнулся:

— Почти. Громов.

— Тогда уж не Громов, а Грозный. Иван Грозный.

Он рассмеялся негромко:

— А я и есть Грозный. Гроза системы. Скрытая.

Иван Васильевич подошёл ближе, протянул руку:

— Павел Игнатьевич предупредил, что вы упрямы.

— Вы, должно быть, тот самый, кто должен к нам «присоединиться завтра»?

— Да. Но события, как видите, решили иначе. — Он кивнул в сторону пламени. — Похоже, вы шли тем же путём, что и я, только чуть позже. Я предполагал, что сервер могут уничтожить, но, чтобы так… кардинально… И я знал, что вы приедете. Поэтому ждал.

— Знали, что сервер могут уничтожить — и ничего не сделали?

— Иногда, чтобы увидеть, кто поджёг, нужно дать огню разгореться, — сказал он спокойно.

— Красиво сказано.

— По факту — страшно.

Я не люблю, когда умные люди говорят красиво. Обычно это значит, что дела совсем дерьмо. А он говорил так, будто каждый его ответ был диагнозом. Притом неопровержимым. Я ясно понял — этот человек слишком многое видел, чтобы верить в теоретические идеалы.

Я смотрел на дым, на оранжевые отблески в окнах машин и соседних зданий и думал: город Совести, наверное, и правда живой — он умеет прятать свои следы. Антон снимал видео на мой смартфон, Нина стояла бледная, сжав карточку так, что побелели пальцы.

— Значит, у Совести появился хозяин, — сказал я.

Громов кивнул, глядя на постепенно затухающее пламя:

— И хозяин этот — не из тех, кто любит делиться властью.

Он повернулся к нам, стряхнул с куртки пепел.

— Пал Игнатич мне всё рассказал. Ветрова — ты главная. Тошин — представитель прессы. А ты, Иннокентий, — первый извне, кто смотрит на всё происходящее здесь свежим взглядом.

Он погладил свою бородку, кашлянул и резюмировал:

— От этого и отталкиваемся.

Громов повернулся ко мне, задержал взгляд, чуть прищурился:

— Вылитый дед. Я знал его. Хорошо знал…

Он немного помолчал, будто раздумывая, с чего начать. Пламя уже почти погасло, дроны снизились, и воздух от пара стал густым, как туман.

— Твой дед был человек принципа, — наконец сказал Иван Васильевич. — Но понимал, что принцип без сомнения — это уже фанатизм. Мог спорить до потери голоса, а потом прийти через день и сказать: «Ты был прав». Таких немного было. Когда строили Купол, именно он настоял, чтобы Совесть была живой системой. В принципе, это всё вообще его идея — теория, которую решили попробовать воплотить в жизнь. Проверить на практике. В полевых условиях, так сказать.

Он перевёл взгляд на дымящиеся руины и замер, будто глядя не на них, а в далёкое прошлое.

— А что с ним случилось? — спросил я. — Я ни от кого тут не слышал о нём ничего, а самому спрашивать и искать — события помешали.

Громов усмехнулся, но в глазах было что-то тяжёлое.

— Официальная версия — инсульт. Тихо, безболезненно… Кремация. Место захоронения, как у всех, кто здесь ушёл — Поле Тишины. Кладбище, по сути.

Он помолчал. Потом произнёс медленно:

— А что случилось на самом деле… Скажем так: он, похоже, кому-то перешёл дорогу. Вполне возможно, что его просто убрали. Но это только мои догадки.

Громов пристально посмотрел на меня:

— Повторяю: только догадки. Но… будь всё-таки осторожен, Серов.

Я кивнул, чувствуя, как внутри всё стянуло холодом.

Иван Васильевич внимательно обвёл нас всех взглядом — с какой-то усталой уверенностью:

— Только не думайте, что я спаситель. Я давно не спасаю. Я ищу.

— Что? — спросил Антон.

— Совесть, — ответил он. — Ту самую. Только без кавычек.

Я невольно улыбнулся:

— Значит, добро пожаловать в команду, Иван Василич. Профессию менять не надо.

Он покачал головой:

— Не в команду, Серов. В сопротивление.

Да, это было уже не просто расследование. Это было приглашение на войну — только без лозунгов, флагов и фанфар.

Громов пошёл к машине, не оборачиваясь. А я смотрел ему вслед и думал: вот он, первый человек, который не боится собственной тени. Значит, шанс у нас всё-таки есть.

Покинув место уничтоженной улики, мы вернулись в Главное Управление Хранителей Совести. Архипов был у себя. На столе — всё та же чёрная папка, только теперь рядом стояла чашка с недопитым чаем и пепельница с ровно одним окурком. От порока курения, похоже, «Город Победившей Совести» не избавился. А судя по одному единственному окурку, лимит тут был даже для этой пагубной привычки.

Наверное, поэтому тогда, в первый день Гаврилов, водитель ЗИЛа, так и не подкурил свою сигарету. При мне, во всяком случае.

Мы коротко доложили о ходе расследования и происшествии, уничтожившем единственную пока что улику. Громов говорил спокойно, по-военному: без эмоций, чётко, только факты. Архипов слушал, не перебивая. Когда Громов закончил, Архипов встал, подошёл к окну и долго молчал, глядя куда-то вдаль. Потом, как бы нехотя, вернулся к столу, сел и обвёл нас пристальным взглядом.

— Значит, сервер уничтожен, — сказал он наконец, вернувшись к столу. — И следов — ноль.

— Зато подтвердилась закономерность, — ответил я. — Погибают именно главы министерств, и только они.

— Тут не просто уничтожили улики, — добавил Громов. — Тут выжгли даже намёк на то, что это подстроено. Буквально выжгли. Разницу чувствуете?

Чувствуем? Ещё бы! И пахнет это вовсе не пожаром. Пахнет чьей-то уверенной рукой.

Архипов сел в своё кресло, посмотрел на папку на столе, погладил её ладонью.

— Завтра — официальное мероприятие Министерства Благодарности. Они собирают всех, кто связан с социальной поддержкой, и ждут репортажей. Тошин всё равно там должен быть от редакции. Думаю, и вам стоит там поприсутствовать. Так что вы — с ним.

— В качестве наблюдателей? — спросила Нина.

— В качестве свидетелей. Не дай Бог, конечно, — коротко ответил Архипов. — Но я ещё хочу, чтобы вы посмотрели на министра Чайкину вблизи. Она… особенная. Слишком правильная, если понимаете, о чём я.

Я, похоже, понял, что имел в виду Архипов и коротко кивнул.

Он поднялся, посмотрел