Восьмое министерство - Константин Набутовский

Все мои мысли до сих пор крутились только вокруг рационов. Версия правильная, но слишком… однобокая, что ли... Я чувствовал себя как тот детектив, который вроде бы и нашёл след, но понял — след не один. Их много. И они ведут в разные стороны, кроме правильной. А преступник (а иначе, чем «преступление» я уже не интерпретировал происходящее) явно действует не только через рационы. Похоже, его возможности куда шире, чем только коррекция питания. Шире — и… опаснее.

— Мне надо выписаться. Срочно. Сегодня. Сейчас.

Нина подняла глаза от своей карточки:

— Ты не можешь.

— Я — не могу?! Меня что, прикуют тут к кровати? Если я сам сейчас встану и уйду, чем мне это грозит? Выговором от койки? Или от МИРЫ: «Ваше поведение не рекомендовано»? Правильно, ничем. Надо срочно что-то делать! Хотя бы позаботиться об охране четырёх живых ещё министров, пока не случилось непоправимого. А я просто уверен — это серия. И направлен удар именно на глав ваших семи министерств.

Антон вздохнул:

— Ты едва в себя пришёл. Тебе нужен отдых. Может, мы с Ниной сами?

— Сами?! Без опыта? Да что там опыт… вы просто абсолютно не знаете, что делать даже в теории, — ответил я, едва сдерживаюсь от возмущения. — Так что…

И уже более спокойно добавил:

— Извините… нервы. А отдых — это для тех, кто живёт по расписанию и статистике. И эта статистика мне не нравится. От слова «совсем».

Антон попытался снова возразить, но я уже тянулся к кнопке вызова:

— Пусть врач решает. Лично. А не дурацкие инструкции.

Нина посмотрела на Антона. Тот пожал плечами: пусть попробует, всё равно не успокоится.

Доктор Петров пришёл минут через пять. Посмотрел анализы, постучал по рёбрам, проверил зрачки, спросил:

— Голова не кружится?

— Только от эмоций.

Он вздохнул.

— Хорошо. Завтра, после заключения невролога. Результат рентгена уже есть — рёбра целые. Но! Домашний режим. Не меньше недели!

— Слушаюсь, доктор. Обещаю, что всю неделю буду лежать и думать о гармонии и смысле жизни.

Он только хмыкнул и вышел.

Когда дверь закрылась, я посмотрел на Нину и Антона:

— Третий. За два дня. И снова — «несчастный случай»? Если так пойдёт дальше, то вы скоро останетесь вообще без министров!

Антон неуверенно пожал плечами:

— Мещеряков мог просто…

— Прыгнуть под колёса? — перебил я. — Да, звучит убедительно.

— Системный сбой, — сказала Нина тихо.

— Ниночка, дорогая… Ну какой сбой?! Три сбоя подряд — это уже не система. Это — метод. И как, блин, приподнять спинку у этой дурацкой кровати?! Кнопок нет совсем. Или эта ваша МИРА и кровать тоже крутит сама, глядя на мои показатели?

Нина спокойно вытащила из какого-то кармашка сбоку пульт — обычный, на проводе, с несколькими кнопками с пиктограммами стрелок.

— Всё гораздо проще, — улыбнулась она.

Я сел ровнее, настроив наклон кровати и уже успокоился окончательно.

— Нужно не журналистское расследование. Ситуация вышла из-под контроля. Кардинально. Надо настоящее расследование — без ограничений.

— Такого не бывает, — покачала головой Нина. — Даже журналистские расследования, как ты называешь, это что-то необычное у нас тут. Я вообще от тебя только услышала, что такое существует. А настоящее… Это как Холмс, да?

— Типа того. Нина, я потом расскажу всё, что сам знаю и о законе, и о расследованиях, и о преступлениях «там». Сейчас главное — время. И у нас его катастрофически нет. Совсем. Так что ты уж попробуй убедить своё начальство. Наверняка он или она — из первого поколения и должен или должна помнить, как было «там».

Нина насторожилась:

— Он. Архипов Павел Игнатьевич. Но откуда ты знаешь, что он из первого поколения?

— Не важно. Потом всё. Передай ему, Пал Игнатичу, — пусть вспомнит. Там тоже были убийства. И тоже — с мотивами, уликами и версиями. Только тогда это называлось «преступление», и никто не называл это «сбоем».

Нина помолчала. Потом встала и коротко кивнула:

— Попробую.

Антон хотел что-то добавить, но промолчал. Когда Нина вышла, он тихо сказал:

— Никто не поверит, что это преступление. Даже если ты прав.

— Плевать, кто поверит, — ответил я. — Главное — получить «добро», чтобы никто не чинил препятствия. Просто не мешал хотя бы.

Некоторое время мы молчали. Потом Антон вдруг спросил:

— Расскажи… как там, снаружи?

Я усмехнулся:

— В каком смысле — как?

— Ну-у… просто. Как живут. Что делают. Без купола.

Я посмотрел в окно — небо было всё то же, ровное и глухое. И я впервые со дня нашего знакомства назвал Антона не Антоном.

— Там… шумно, Тоха. Люди спорят, ошибаются, злятся, любят, теряют. Там совесть — не норма, а чувство. Живая, как дыхание. Её нельзя измерить и тем более запрограммировать.

Он слушал молча, боясь пропустить хоть слово.

— И знаешь, — добавил я, — там никого не направляют к «восстановлению гармонии». Там просто говорят: «Ты накосячил. Исправляй». И там никто не просит справку, чтобы поссориться. И разрешение — чтобы помириться.

Он улыбнулся почти виновато:

— Звучит… странно.

— Зато честно, Тоша… Честно.

Я ему ещё много чего рассказал.

Про города, где нет центрального голоса, зато у каждого есть свой — пусть не в тему, пусть нестройный, но живой. Про кафе, где спорят до утра — о политике, о любви, о глупостях, и никто не выключает свет в десять вечера ради «тишины сознания». Про стариков у подъездов, которые знают о жизни больше, чем все здешние Советы Совести вместе взятые. Про детей, которые рисуют не лозунги, а мечты, и за это им никто не говорит, что «фантазия нарушает равновесие». Про тех, кто идёт против течения — просто потому, что иначе не может. И про тех, кто умеет прощать. Без расчёта, без формулы. От души.

Я говорил про трамваи, где люди держатся за один поручень — и становятся ближе, чем за всю жизнь под куполом. Про запах хлеба — настоящего, дрожжевого, с тёплой хрустящей корочкой и непередаваемым вкусом из детства. Про дождь, который приходит, когда ему вздумается, и все или ругают погоду, или наоборот — радуются. И это — нормально. Про музыку, которая рождается не по графику, а потому что кому-то вдруг стало слишком тихо. Про одиночество, которое там не лечат, а понимают. Про