Шпионская леска - Лен Дейтон

— Не подходя к телефону и не вынимая почту из ящика? Что-то не похоже на Ланге.

Ланге был американцем, но в Берлине жил очень давно, с незапамятных времен. Вернер недолюбливал его, что, впрочем, было неудивительно: трудно найти человека, которому Ланге нравился бы, разве что своей многострадальной жене…

Да и та по нескольку раз в год уезжала от мужа к родственникам.

— Может, и в его жизни начался веселенький период?

— Я с тобой, Берни.

— Не надо. Подвези меня к дому, а там я сам разберусь.

— А кто тебя обратно повезет? — вздохнул Вернер. Всем своим видом он как бы говорил: Берни, ты совершаешь очередную глупость, но я тебя не оставлю одного.

Когда мы доехали до дома, в котором жил Джон Коби по прозвищу Ланге, я все-таки еще надеялся, что Вернер поедет дальше. Но не тут-то было: его сомнения окончательно рассеялись, ионс решительным видом вышел из машины.

Ланге жил в большом сером доме постройки конца прошлого века — в Берлине сохранилось много таких домов. Со времени моего последнего визита в его облике произошли некоторые изменения: дверь подъезда заново выкрасили, вестибюль также подвергся косметическому ремонту, по обеим сторонам от входа появились новенькие металлические почтовые ящики с фамилиями жильцов. Но стоило сделать несколько шагов в сторону лестничной клетки — и становилось ясно: ремонта, в сущности, не было. Стены пестрели разноцветными надписями, провозглашавшими превосходство той или иной рок-группы или футбольной команды. Некоторые безымянные авторы подъездной живописи предпочли вообще ничего не писать, ограничившись расплывчатыми зигзагами и разводами, тем самым доказывая, что «живопись» в подъездах — привилегия не одних лишь грамотеев.

На каждой лестничной площадке были установлены выключатели, но проку от них — никакого. Нажмешь кнопку — зажжется тусклый свет, да и то лишь для того, чтобы через секунду погаснуть, оставив тебя в еще большей тьме: выключатели были автоматические. Немцы экономили электроэнергию.

Ланге жил на верхнем этаже, в квартире со старой обшарпанной дверью. Табличка с фамилией хозяина была оторвана. Я несколько раз нажал на звонок. Гробовая тишина… Я принялся стучать, сначала костяшками пальцев, потом найденной в кармане монеткой.

Монетка навела меня на остроумную мысль.

— Вернер, дай какие-нибудь деньги.

Вернер безропотно достал из кармана бумажник и протянул его мне. Я вынул купюру достоинством в сто марок и аккуратно разорвал пополам. Попросив у Вернера карандаш, я написал на одной половинке банкноты: «Ланге, мерзавец, открой!» — и просунул ее под дверь.

— Его нет дома, — проворчал Вернер. У бедняги аж челюсть отвисла, когда он увидел, как обращаются с его деньгами. — Видишь, света нет.

Он был прав: ни в замочную скважину, ни в щель под дверью свет не проникал. Я не стал напоминать, что Джон Ланге Коби — профессионал в шпионских делах. Что бы о нем ни говорили, а в конспирации он знал толк. Если такому человеку понадобилось спрятаться, он уж как-нибудь позаботится о том, чтобы на лестничную площадку свет не проникал.

Я приложил палец к губам, в ту же секунду автоматический выключатель громко щелкнул, и мы очутились в темноте. Мы ждали. Казалось, прошло очень много времени, хотя здравый смысл подсказывал, что всего несколько минут.

Вдруг мы услышали звук открываемого замка. От неожиданности мы с Вернером вздрогнули. Ланге стоял на пороге и смеялся.

— Проходите, ребята! — Он протянул мне руку.

Я лишь хлопнул его по ладони — не хотелось тратить время на долгие рукопожатия. Я был прав: Ланге умел прятаться — в прихожей царил полумрак.

— Бернард! — Ланге расплылся в улыбке. — Ах ты, старый сукин сын! А это еще кто такой? Накладные усы, бутафорский нос — не иначе как Вернер Фолькман собственной персоной!

Я почувствовал, как Вернер закипает от злости, но Ланге как ни в чем не бывало продолжал:

— А я-то думал, ко мне пожаловали свидетели Иеговы! Шляются тут каждый вечер… Потом вспомнил: ведь сегодня воскресенье… значит, у них выходной! — Он расхохотался.

Ланге еще раз прочитал мое послание и засунул половинку банкноты в карман рубашки. Мы прошли в квартиру. В прихожей стояла резная ореховая вешалка с зеркалом — крючки для верхней одежды, полка для головных уборов и секция для зонтов и тростей. Это сооружение занимало чуть не половину коридора. Ланге принял у Вернера пальто и шляпу и разместил их на вешалке. Я заметил, что он не включал свет, пока входная дверь оставалась открытой. Ланге не хотел, чтобы его увидели на пороге квартиры. Неужели он боялся? Невероятно: Ланге — матерый волк, такого запугать не так-то просто… Он отдернул тяжелую штору. Собственно, это была даже не штора — к модному багету с помощью больших деревянных колец крепилось старое армейское одеяло. Импровизированная портьера несла двоякую функцию: преграждала доступ холодному воздуху и не пропускала свет.

В квартире имелась всего одна более или менее приличная комната — там можно было посидеть с газетой или посмотреть телевизор. Ланге использовал ее также в качестве кабинета. Одна из стен от пола до потолка была скрыта книжными полками. Книги стояли в два ряда, однако места все равно не хватало, часть книг грудой лежала на старой школьной парте у самого окна. На той же парте разместилась допотопная пишущая машинка — хозяин использовал ее в качестве подставки для газет, — а также чашка с блюдцем.

— Посмотри, кто к нам пожаловал! — прохрипел Ланге.

Я наконец смог рассмотреть его как следует. Он мало изменился за последнее время: тот же цепкий взгляд, та же худоба, тот же американский выговор. И одевался он все так же: протертая на локтях рубашка — из нагрудного кармана торчат ручки, карандаши, фломастеры — и мешковатые фланелевые брюки, подпоясанные старым армейским ремнем.

Навстречу нам вышла жена Ланге. Чуть подкрашенные тушью ресницы, аккуратно подстриженные волосы — Герда умела следить за собой. В ее облике было что-то от старой девы — суровой, но все-таки симпатичной.

— Бернард, дорогой! Вернер! Как я рада вас видеть…

Герда, миниатюрная Герда — что особенно бросалось в глаза, когда она стояла рядом со своим рослым мужем, — была немка, настоящая немка. Познакомились они