Шпионская леска - Лен Дейтон

— Пожалуй, вы правы, — сказал я. — Я действительно устал, нервы пошаливают. Я вспомнил, это машина брата домовладелицы.

— Вот видите, — улыбнулся Тичер. — Я же говорил, что ничего страшного.

— Мне необходимо как следует выспаться… Высадите меня на углу. Сигарет куплю.

Тичер затормозил возле магазина.

— Закрыто, — заметил он.

— Ничего, у входа есть торговый автомат.

— А… — протянул Тичер.

Я открыл дверцу, сказал, повернув голову:

— Спасибо за угощение. Еще раз поблагодарите Клемми. Извините, если утомил вас… — Тичер оказался столь радушным хозяином, что даже позволил мне принять горячий душ. Я почувствовал себя после этого намного лучше, одна лишь мысль не давала мне покоя: а вдруг грязь, облепившая мое тело за последние недели, забила сток в ванне хозяев? — И еще: передайте, пожалуйста, мои наилучшие пожелания Фрэнку.

Тичер кивнул:

— Я говорил с ним по телефону. Он советует вам держаться подальше от Руди Клейндорфа.

— В таком случае можете не передавать ему наилучших пожеланий.

Он саркастически усмехнулся, завел мотор и, как только я захлопнул дверцу, помчался прочь из Крейцберга. Человек торопился к жене… Я глубоко вздохнул. Воздух Крейцберга был сильно загазован: поблизости находились гэдээровские электростанции, работавшие на мазуте. Восточный сосед не особенно заботился об охране окружающей среды: дым из труб истреблял зеленые насаждения, обжигал горло, оседал на губах… И этот омерзительный химический привкус во рту… Берлинский воздух!

Я дождался, когда машина Тичера скроется за поворотом, и, убедившись, что за мной никто не наблюдает, подошел к стоявшему на тротуаре красному «фольксвагену-гольфу». Постучал по стеклу — Вернер Фолькман открыл дверцу, впуская меня на заднее сиденье.

— Ну, слава Богу! С тобой все в порядке, Бернд?

— Почему ты спрашиваешь?

— Где ты был? — Вернер умел скрывать свои чувства, но я заметил, что он взволнован.

— Что-нибудь случилось? — спросил я.

— Шпенглер… Его убили…

У меня комок к горлу подкатил. Старею? Или становлюсь сентиментальным?

— Убили? Когда?

— С тем же успехом можно спросить об этом тебя.

— Что ты хочешь сказать, Вернер? Полагаешь, что я убил беднягу Шпенглера? — Реплика Вернера показалась мне на редкость неудачной: я успел привязаться к несчастному алкоголику.

— Я видел Джонни. Он искал тебя, хотел предупредить, что в доме полиция.

— С Джонни-то все в порядке?

— Джонни доставили в полицию: допрашивают как свидетеля.

— У него же нет документов!

— Увы! Ему теперь достанется.

— Ничего, Джонни — ловкий парень, как-нибудь выкрутится.

— Знаешь, Берни, если ему пригрозят высылкой на родину, он, пожалуй, со страху может лишнего сболтнуть.

— Он ничего не знает.

— А вдруг догадывается?

— Черт возьми! — Я попытался вспомнить, что именно мог бы заметить Джонни.

— Нагнись! — скомандовал Вернер. — Полицейские выходят из дома.

Я согнулся в три погибели и улегся на пол. В нос шибануло запахом резиновых ковриков. Вернер продвинул правое переднее сиденье вперед до упора, чтобы мне было не так тесно: старина Вернер ни о чем не забывал. Внешне он казался флегматичным, сдержанным и вполне заурядным человеком, но это только внешне: в действительности Вернер Фолькман был по-своему романтичным, одержимым — его сжигала пламенная страсть, страсть к шпионажу. Он изучал шпионские саги времен холодной войны, опубликованные и неопубликованные, с таким же восторгом и благоговением, с каким иные болельщики изучают истории любимых футбольных команд. Из Вернера получился бы идеальный разведчик. Увы, идеальные разведчики — как, впрочем, и идеальные мужья — имеют слишком мало шансов выжить: их действия легко просчитываются заранее. Капризная судьба благосклонна к более импульсивным натурам…

Двое полицейских в форме вышли из подъезда и направились к своей машине.

— «Mit der Dummheit кämpfen Götter selbst vergebens»[5].

— Однако! — заметил Вернер. — Он цитирует Шиллера! — В голосе его звучало восторженное изумление.

— Наверное, учится на сержанта, — съязвил я.

— Знаешь, как убили Шпенглера? — спросил Вернер, когда полицейские уехали. — Натянули на голову пластиковый пакет и задушили. Полагаю, он был слишком пьян, чтобы оказать активное сопротивление.

— Полиции на это в принципе наплевать, — отозвался я.

Действительно, смерть пьяного бродяги в одной из трущоб Крейцберга мало кого могла заинтересовать. Подумаешь — событие. Полиция смотрит на такие убийства сквозь пальцы, фоторепортеры не спешат к месту преступления в надежде сделать сенсационные снимки. Хорошо еще, если гибели бедняги Шпенглера посвятят хоть крохотную заметку на одной из последних страниц.

— Шпенглер спал на твоей кровати, — продолжал Вернер. — Кто-то хотел убить тебя.

— Меня?! Да кому я нужен?

Вернер утер нос большим белым платком. Он продолжал:

— Ты очень устал, Берни. Не знаю, смог бы я вынести такое напряжение. Тебе совершенно необходимо отдохнуть. Отдохнуть как следует.

— Не надо со мной нянчиться. К чему ты клонишь?

Вернер нахмурился, подбирая нужные слова:

— Понимаешь, Берни, в твоей жизни начался веселенький период; мне кажется, ты стал соображать не так быстро, как раньше…

— Ладно, давай ближе к делу: кому, по-твоему, была нужна моя смерть?

— Я знал, что ты обидишься…

— Я не обиделся. Так все-таки, кто хотел меня убить?

Вернер пожал плечами.

— Вот именно, — сказал я. — Все говорят, мне угрожает опасность, однако никто не знает, откуда она исходит.

— Ты растревожил осиное гнездо, Берни. Твои коллеги хотели тебя арестовать, американцы опасались, что ты причинишь им массу хлопот, и одному Богу известно, что думает о тебе Москва…

Он заговорил сейчас как Руди Клейндорф; впрочем, так, или приблизительно так, говорили все, кто считал своим долгом дать мне «добрый совет».

— Отвезешь меня к Ланге? — спросил я.

Вернер ответил не сразу.

— Там же никого нет.

— А ты откуда знаешь?

— Я звонил ему по нескольку раз в день — как ты сказал. Отправлял письма…

— И все-таки мне очень хочется постучаться в его дверь. Лично. Может быть, Гроссе не шутил? Что, если Ланге просто притворяется глухим