Убийство. Дубль первый - Валерий Георгиевич Шарапов

— Интересно, а Вероника, жена ваша, подозревала что-то?

— У нее в тот вечер был сильный приступ мигрени. Она приняла лекарство и уснула.

Варчук кивнул и медленно направился обратно на свое место.

— А Геймана после всего, что совершили, вы куда дели?

— Еврейчик переночевал в багажнике своей машины, я достал его утром и привел в чувство.

— Не боялись, что он вас заложит?

— Наивный ты человек! Как ребенок, честное слово! — усмехнулся Рыбалко, глядя в сторону. — Он же не дурак! На его машине, с его веревкой, с его гирькой совершено тяжкое преступление. Его пальцы на гирьке! Отпечатки протектора его машины рядом с трупом! Кого ему закладывать? Себя? Я-то без перчаток не работал!

— Работали, не врите… Хорошо. Дальше что?

— Дальше крыша у Лио окончательно съехала. Вернула ожерелье этой сучке! Кстати, топор с пожарного щита тоже Лио стащила и решила им мне угрожать. Наоставляла на нем отпечатков…

Варчук улыбнулся и погрозил пальцем:

— Теперь о Хмельницком и об остальных драгоценностях.

— А что о нем говорить? Получив ожерелье от Лио, он прикинул, что у себя держать рискованно, пошел с рюкзачком… Дебил! Все шито белыми нитками, ничего интересного. Сам он ничего не вспомнит, а помогать ему вспоминать я не намерен.

— А как же остальные драгоценности из шкатулки? Вы не зря брали на время историю болезни Хмельницкой. Адрес узнали, квартирку вскрыли, шкатулку нашли. Мы в курсе всех ваших похождений!

— Да, следачок, вижу, преуспел…

— Зачем топор было подкидывать Жанне Кияшко?

— А куда еще прикажешь? — от удивления хотел развести руками Рыбалко, но наручники не позволили. — Под нашу с Верунчиком супружескую кровать? Вот смех-то!

— Ладно, смеяться потом будем. Ответьте на главный вопрос: где драгоценности в настоящий момент?

Рыбалко взглянул на следователя так, словно тот предложил ему разменять сторублевую купюру по копейке:

— Умней-то ничего не придумал? Я ж тебя не спрашиваю, как вы на меня вышли… Почему вдруг стали охранять эту суку Хмельницкую? Кто стрелки-то перевел? Когда мне осталось всего ничего, по сути, затянуть петлю на ее шее… то есть самое главное, я вдруг обнаруживаю часового у ее комнаты. Что за понты?

Варчук чуть привстал и вытянул вперед руку подобно вождю мирового пролетариата:

— На этот вопрос я как раз готов ответить. Не надо было подкидывать фотографию своей любовницы Шугалей с ожерельем на шее в сумочку Зои Павловны! Неужели не понимаете, что этим вывели нас на свою окончательную цель? Я побеседовал с Хмельницкими, понял, что они врут, наведался в хирургическое отделение… Дальше дело техники.

Рыбалко с обреченным видом покачал головой:

— Ну… Не смог удержаться. Приходилось каждый раз видеть эту рожу за столом три раза в день. Своровала, сучка, а делает вид, что так и надо! Я как увидел ее в тот вечер, чуть тут же не придушил! Это было выше моих сил.

— И подкинули фото Шугалей.

— Я помню все поминутно… мы уже с Вероникой пообедали к тому времени, но я видел ее реакцию из коридора, специально спустился, не мог себе отказать…

— И, потянув за эту ниточку, через Шугалей мы на вас и вышли.

Без каких-либо эмоций Рыбалко констатировал:

— Да, все было глупо, теперь вижу. Но… ни о чем не жалею.

— Я тебе рассказал, как мы на тебя вышли. — Варчук начал авторучкой рисовать в воздухе одному ему понятные фигуры. — Теперь жду аналогичной откровенности от тебя.

— С какой стати? — рассмеялся Рыбалко, нагнувшись вперед. — Или ты хочешь сказать, что отпустишь меня после этого? То-то же!

Хмыкнув, Варчук собрал со стола мелко исписанные листы протокола допроса, выключил диктофон.

— Тогда подписывай… — Он протянул листы Рыбалко.

— Что, в наручниках?

— Не волнуйся, все получится, — невозмутимо успокоил арестованного следователь. — «С моих слов записано верно, мной прочитано». Дата, подпись.

На Дозморова было больно смотреть. Причем не столько из-за грандиозного сооружения под названием челюстно-лицевая шина, сколько из-за того, как он мучился, произнося слова.

Загипсованной челюстью особо не пошевелишь.

— Не подходи ко мне близко, — кое-как выдал он, усаживаясь на кровати. — Третьи сутки не чищу зубы, самому противно.

— Терпи, казак, атаманом будешь, — произнес вошедший Варчук, пристраивая у спинки кровати свою трость. — Сколько тебе носить на лице эту хренотень?

— Месяца полтора-два, как при обычном переломе, — безрадостно сообщил капитан. — И хватит этой бодяги. Драгоценности нашли?

— Какое там! — махнул рукой Варчук. — Рыбалко не колется. А без драгоценностей привлечь к ответственности супругов Хмельницких не получится. Хотя, не позарься они на цацки, и артист, и девчонка остались бы живы.

— Что ж поделать, Миша, знаешь не хуже меня, бывают дела, когда воры сидят, а золотишко остается припрятанным до их выхода. Ждет хозяев. И после освобождения…

— Рыбалко, который Гибискус, не просто вор, он убийца, и ты хочешь все это, — Варчук достал из внутреннего кармана и протянул Илье фотографию Владлены Шугалей, на шее которой красовалось изумрудное ожерелье, — подарить ему, чтобы он после отсидки спокойно взял это из своего тайника? Уж где оно у него припрятано, не знаю…

— Эта та самая фотка, от которой Хмельницкая упала в обморок?

— Точно. Та же уборщица обнаружила. Там же, где и записку, адресованную Гейману. В мешке с мусором.

— Конечно, не хочу, Миша, — возразил капитан, рассматривая цветное фото. — И понимаю, ни Рыбалко, ни Хмельницкая — не хозяева украшений. В тайнике, я уверен, лежит не только это чудо, но и все, что хранилось в той самой сиреневой замшевой шкатулке. Все это еще предстоит оценить.

Михаил с трудом поднялся и, держась за поясницу, прошелся по палате, в которой, кроме койки Дозморова, были еще две, аккуратно застеленные.

— Кстати, насчет шкатулки… Экспертиза подтвердила, что и в сейфе у Хмельницкой на работе, и на антресолях в ее квартире находился квадратный предмет, покрытый бархатом. Понятно, ни там, ни здесь сейчас шкатулки нет. Где искать, пока не ясно.

Вернув фотографию, капитан какое-то время сидел на кровати, медленно крутя головой, поддерживая при этом гипсовую шину на своей челюсти правой рукой.

— А что Вероника Рыбалко? Как всегда, вся в истерике? Якобы ничего не знает? Твердит небось, что муж ее в свои дела не посвящал?

— Считаешь, она знает, — Михаил остановился у окна, глядя на невзрачный вид больничного двора, — где спрятаны… сокровища?

— Другой-то ниточки у нас все равно нет.

— Мы установили наблюдение за ней. Но пока…

— Думаю, следить долго придется, надо