Убийство. Дубль первый - Валерий Георгиевич Шарапов

— Да пошел ты… У меня особого выбора тогда не было, Златоуст засек, как я что-то капал в компот этой сучке, как потом выливал компот в землю. И откуда он взялся! Вроде ведь не было! Не дурак, все понял, сообразил.

— Кстати, откуда взяли яд?

— Какой яд? — удивленно вскинул глаза Рыбалко. — Я никого не отравлял. Так и запиши в протоколе.

— Ладно. Что было потом?

— А что потом? Он накоротке о чем-то переговорил со своей бабенкой из съемочной группы, чуть не схлопотал от нее по роже, побежал к себе на третий этаж зачем-то… Потом на улицу и потом, гляжу, сел в машину к этому еврею. И они погнали… Медлить было нельзя. Что мне было делать? Я кое-как успел наперерез.

— Где вы к ним подсели?

— Подсели, гм, — Рыбалко снова попытался улыбнуться. — Это очень мягко сказано, у еврея отличная реакция, так ему и передайте, правда, он не помнит… Иначе меня бы не собрать было, а так только джинсы мне чуть порвал. Я потом сказал Верунчику, что за сук в лесу зацепился. Зашила.

— Златоуст, говорите, не дурак, — с иронией заметил Варчук. — Он ведь сразу понял, зачем вы под «жигуль» кинулись. Небось, рванулся прочь из машины.

— Я его на испуге взял, выскочил из кустов, как черт из табакерки, он не успел ничего сообразить, да и Гейман тоже. У парня слегка заторможенная реакция, а будь чуть порасторопней, сиганул бы, гоняйся потом за ним. Когда я его выключил…

— Кстати, о выключении, — перебил следователь. — Вы Геймана, Кияшко, Хмельницкого… Да и Златоуста выключили профессионально. Где эти точки узнали?

Рыбалко снова попытался улыбнуться, потом мотнул головой и поморщился:

— В армии в десантуре служил. Старшина у нас взводом командовал, когда-то в Тибете бывал… За него мы — в огонь и воду… В общем, батяня настоящий. За несколько дней до дембеля показал кое-что… Сынки, говорит, я не хочу, чтоб вас кто-то в жизни застал врасплох. Несколько точек показал… на выключение. Чтобы, значит, голыми руками. Я на автомате Златоуста и вырубил. Потом и еврейчика этого пришлось.

— Еврейчика-то зачем? — буркнул Варчук, и тотчас пожалел.

— Ну и вопросы задаешь, следачок! — огрызнулся Рыбалко. — Как первый раз замужем, ей-богу! Я что, при нем должен был вешать? А так… сейчас ходит и ничегошеньки не помнит, я проверял.

— Ну кое-что он вспомнил. Надо бы ему память-то вернуть.

— Перебьется! Спасибо ему, конечно, за гирьку и за веревку, — цокнул языком Рыбалко, подняв запястья. — Но у меня сейчас руки-то заняты. И покалечены, кстати. Машина его… помятая слегка… неподалеку от заправки, километрах в десяти от санатория…

— Да нашли мы его машину, — раздраженно заметил следователь. — Вместе с гирькой и вашими отпечатками рук. Вы не отвлекайтесь. Дальше что было?

— А что… — Рыбалко пожал плечами. — У меня было время все обмозговать. В машине оказалась веревка, мешковина, гирька… Сам бог велел ими воспользоваться. Перетащил я Геймана в багажник. Сиденье с актером откинул, укрыл его мешковиной… Загнал «жигуль» в чащу, оставил там на время.

— И что, вас никто не видел?

— Лесной массив, народу нет почти. Может, и видел кто… Сам я вернулся в санаторий, время уже около восьми было, ужин закончился, дискотека еще не началась. Мне надо было как-то сделать так, чтобы этого Геймана и Златоуста ночью не хватились.

— И вы убрали на вахте со стенда оба ключа?

— Соображаешь! Это не так сложно сделать. Вахтер тоже человек, периодически отлучается со своего поста. И стенд остается без присмотра. А если его к тому же отвлечь… Вахтера, я имею в виду.

— Согласен, мастеру вроде вас это не составило труда.

— Дальше все по плану… Я должен был убедиться, что до утра парня не хватятся, что кипеж не поднимется. А к утру я успею Эмиля крайним сделать. Заявился на третий этаж, там в холле страсти кипят, а в комнате Кияшко все тихо. Смотрю — шпаргалки лежат, ну, роли расписаны.

— Реплики это называется, — вставил Варчук.

— Какая разница! Главное, одна мне понравилась, в масть, что называется, и не моим почерком накорябано! Подписи, кстати, Роберта не было, ее приписала Лионелла по моей просьбе. Ей было в кайф участвовать во всяких авантюрах.

Варчук потянулся за тростью, с трудом поднялся, кое-как доковылял до окна.

— А с какой стати вам Лионелла помогала? Вы ей что-то пообещали? Насколько я помню, она на Златоуста «запала».

Рыбалко опустил голову, покрутил ею, словно решая, стоит говорить или не стоит. Потом все же решился:

— Мы с Лионеллой были любовниками. И давно, между прочим. Она мне давала то, чего не могла дать Вероника. Никогда, ни при каких условиях, даже если бы наизнанку вывернулась. А я ей давал то, что не мог при всем желании дать Эмиль. Такое вот примитивное заполнение душевных пустот. Правда, одну пустоту мне уже никто не заполнит.

— Пустоту после Владлены Шугалей? — догадался Варчук.

— Ее… И ты, следачок, мне помешал совершить возмездие! Эта дыра будет зиять вечно! Я это не забуду! Эта гнида не должна жить! Она посмела надеть то, что ей не принадлежит!

— Давайте не будем отвлекаться! Вам по сто второй, пункт «з», за умышленное убийство двух и более лиц с отягчающими… светит от восьми до пятнадцати, если не вышка… Грубить и угрожать — не в ваших интересах!.. Итак, вы взяли в комнате Кияшко бумажку-реплику…

— Взял. Но подкинуть Эмилю не получалось, я попросил Лионелку все сделать. Я думал, она ожерелье уже закопала…

Варчук повернулся к окну спиной:

— Ожерелье было к тому времени у нее?

— Это клептоманка еще та! Она его вытащила из чемодана Хмельницких! Когда мы все обедали. Ее острота ситуации заводила так, что девка могла сознание потерять. Правда, это не мешало ей быть клинической дурой!

— Сейчас, когда ее нет в живых, на нее можно повесить все, что угодно!

— Не хочешь — не верь… Она после того, как закопала ожерелье, не потрудилась даже руки помыть. Этими же руками засунула записку в карман Эмиля. Ей, видите ли, было круто идти по коридору, когда руки все в земле. Прикинь! С грязными руками! Это ее заводило! Она же помогла закрепить веревку из машины Геймана, по которой я ночью забрался на второй этаж.

— А потом как ожерелье снова у Хмельницких оказалось?

— Эта же дура и вернула, — пожал плечами Рыбалко. — Капризная, взбалмошная! Отомстить мне решила за Златоуста. Она, видите ли, думала, что они с Эмилем из-за