Выстрел милосердия - Ю. Несбё

— Это не штучки, Теа, это суровая реальность наших дней.

«Наших дней», — подумала она. Словно новые правила кинопроизводства, защищающие подчиненных — как правило, женщин — от злоупотребления властью, были временным явлением, данью моде, которую мужчинам вроде него нужно было просто переждать, пока она не уляжется. Правила были довольно размытыми, но суть сводилась примерно к следующему: если ты хочешь перепихнуться с кем-то, кто ниже тебя по иерархии, тебе сначала нужно вежливо спросить разрешения у тех, кто стоит выше тебя, прежде чем ты сможешь — не нарушая чужих границ — предложить это тому, кого хочешь трахнуть.

— Ты знаешь, что продюсеры сделают со мной, если узнают, чем мы с тобой занимаемся? — спросил Антон, мрачно и медленно покачав головой, будто объяснял последствия глобального потепления.

— На твоем месте я бы так не переживала, Антон.

— Да ну?

— Они не узнают.

— Вполне могут, если мы...

— В том смысле, что они не хотят этого знать, Антон. Что, по-твоему, станет с бюджетом, если им придется уволить режиссера и искать нового прямо посреди съемок? Они прекрасно понимают, что траходром в условиях неравенства сил неизбежен, так что настраивают свои радары повыше, чтобы такие, как мы, могли проскочить под ними.

— Как бы то ни было, повтори ещё раз, что никто не знает про нас с тобой?

— Никто-не-знает-про-нас-с-тобой, милый.

Антон Вам ничего не ответил, но нижняя губа у него отвисла, будто снежный карниз. Теа время от времени размышляла, задевает ли его мысль о том, что она умнее его. Ведь она полагала, что ума понять это ему по крайней мере хватало. К счастью для них обоих, его позиция власти не делала её превосходство в уме угрожающим для него или неловким для неё. Антону не приходилось ломать голову и пробивать себе дорогу из последних сил. По правде говоря, он почти достиг цели в тот самый миг, когда родился в семье состоятельных художников, вращавшейся внутри круга, распределявшего между своими государственные субсидии на кино. Он с молоком матери впитал, как лавировать в этих водах, как балансировать высокое искусство и коммерцию. Он держался с той непринужденной спесью, какая свойственна людям, которые любой успех приписывают исключительно себе, а любую неудачу — несостоятельности других или чистому невезению.

К тому же Антон Вам был беспощаден. Если за грандиозными, самовлюбленными жестами Кристиана скрывался великовозрастный, эгоцентричный пацан с легким нравом, умением радовать других и способностью мучиться совестью, то Антон Вам был человеком без тени самоиронии, в совершенстве владевшим искусством сарказма, чтобы принижать окружающих. И словесными пощечинами дело не ограничивалось. Все знали историю о том, как в первый день съемок ему принесли тепловатый кофе: он тут же уволил принесшего его ассистента продюсера, а позже хвастался, что это держало всю съемочную группу в напряжении до самого конца производства.

Короче говоря, в Антоне Ваме было столько отталкивающего, что роль-другая казалась ей вполне справедливой платой за то, чтобы позволять ему себя трахать. Весь свой актерский талант она вкладывала в оргазмы, и пока это удовлетворяло режиссера, её не мучили ни угрызения совести, ни моральные терзания.

— Пропала, — сказал Антон, снова глянув в зеркало. — Может, это полиция была.

— Какой же ты все-таки милый. Если они подозревают, что ты уже убил одну актрису, с которой работал, ты думаешь, они позволили бы тебе просто так укатить со мной?

— Да ладно, я понял, — раздраженно буркнул Антон. — Я просто на взводе, ясно? Мы выбиваемся из графика и... ну да, тут ещё полиция нарисовалась, вот фокус и сбивается.

— Да? У кого же?

— Есть кое-кто, кто мог желать Дейлу и Фелиции смерти. Если не сейчас, то тогда, когда они крутились в кинотусовке.

Они поднялись на возвышенность над центром города, по обе стороны петляющей обледенелой дороги стоял густой лес.

— Ты сказал об этом полиции? — спросила Теа.

— Они не спрашивали. Вернее, я не дал им времени спросить.

— Потому что... ты кого-то подозреваешь?

— Может быть.

Антон свернул на заброшенный съезд.

— Кого?

— Я ведь толком ничего не знаю. Слушай, я не хочу, чтобы ты нервничала перед съемками.

Теа кивнула. Антон принадлежал к той буржуазной прослойке, которая настолько уверена в своем социальном статусе, что позволяла себе просторечные окончания на «-а» и хипповские замашки[40]. Это лишь подчеркивало, что им, — в отличие от тех, кто разбогател недавно, в первом поколении, — незачем лезть из кожи вон, хотя на деле это не делало их свободнее, лишь чуть утонченнее.

— Думаю, тебе тоже не стоит об этом переживать, — сказала она. — Один из немногих плюсов того, что я плохая актриса, заключается в том, что внешние обстоятельства мало влияют на твою игру.

— Ты не плохая актриса, Теа. Не говори так, от этого ты играешь только хуже.

— Ты сам говорил, что актер без уверенности в себе — как футболист без ног.

— Вот именно!

— Во-первых, это неправда. Во-вторых, мне не хватает не уверенности в себе, а всего лишь таланта. Мы оба знаем, на что я способна, а на что нет, Антон. Именно поэтому ты даешь мне только крошечные роли. Достаточно маленькие, чтобы я ничего не испортила, но в достаточных количествах, чтобы тебе было чем развлечься.

— Какого черта? — фыркнул Антон. — Ты утверждаешь, будто я тебя использую?

— Ну да. Как и я тебя. Но все в порядке. Слушай, уже поздно, и я устала. Так что если мы собираемся перепихнуться, давай сделаем это прямо сейчас?

Она увидела, как дернулся его кадык, и поняла, что на корню задушила все его возможное желание. В этом и заключалась цель: Теа была не вполне уверена, что ей удалось до конца вымыть из себя Кристиана.

— Я не ради этого привез тебя сюда сегодня, — сказал он.

Она нахмурилась. Голос его внезапно зазвучал совсем иначе.

— Да? — произнесла она, надеясь, что он не заметит её облегчения.

— Мы больше никогда не будем этим заниматься, — сказал он, снова этим чужим голосом. Она уставилась на него, гадая, не пародия ли это, которой она не уловила.

— Почему?

Он улыбнулся. Дело было не только в голосе — что-то переменилось в языке его тела, в лице, да и во всем его облике.