Выстрел милосердия - Ю. Несбё

— Да, в итоге он стал потрясающим оператором.

— Это точно.

— Ты сказал, что Роберт Брандт тоже к ней подбивал клинья. Мне всегда казалось, что он предпочитает мужчин.

— Ошибка. Но Роберт охотно играет эту роль. Он ведь мечтал стать актером.

— Роберт Брандт? Я думала, его заветная мечта — режиссура.

— Это да, но много лет назад он ходил на прослушивание. Был один американский проект, где искали кого-нибудь на роль норвежско-американского проповедника. Видимо, хотели кого-то с достаточно жутковатой внешностью. Вернувшись домой, Роберт растрезвонил всем, что роль ему практически обещана. Пока он ждал обратного звонка, то ушел в систему Станиславского по полной. Освоил южный диалект американских южных штатов, нацепил пасторский воротничок, толкал проповеди на улице и даже напечатал визитки, где значилось, что он проповедник. — Кристиан громко расхохотался: — Он до сих пор ждет того звонка.

— Не смейся, — сказала Теа. — Это просто грустно.

— Это кино, — ответил Кристиан. — Так зовется эта болезнь. И заражены ею мы все.

— Ты упомянул Тима. Кто такой Тим?

Кристиан почесал щеку:

— Хороший вопрос, им многие задаются. На площадке его ведь никогда не видно. Да и вообще нигде. Тим Каландер — он вроде городской легенды. Человек из подвала. Но именно он на самом деле и делает фильм, не получая за это ни славы. Ни порицания.

— И чем же он занимается?

— Он монтажер, дорогая моя. И хотя режиссеры думают, будто командуют они, на деле именно Тим решает, сколько экранного времени тебе достанется. Единственные разы, когда я видел его на площадке, случались, когда снимали сцены с Фелицией. Вот тогда Тим объявлялся, как пить дать. Всегда с отговоркой, что в раскадровке пробелы и ему нужно убедиться, что отснято достаточно монтажных планов.

— Он монтирует этот фильм?

— Быть главным монтажером он отказался, но монтирует для нас сцены воздушного боя с самолетами. Там узкая специфика, куча компьютерной графики и все такое.

— Почему он отказался?

— Сказал, у него другой проект.

— Какой?

— Что-то свое, он не стал вдаваться в подробности. Сказал, со временем увидим.

— Возвращаясь к тому, о чем ты говорил. Выходит, ты с Фелицией трахался, а Антону не перепало?

Кристиан уже собирался ответить, но его оборвал телефонный звонок в темноте.

— Ого, — сказал он, узнав рингтон. — Григ?

— Да, Григ — это у меня Антон записан. Он за мной заедет.

— Сейчас?

— Ровно в восемь, — ответила она.

— Господи помилуй, да ты его секс-рабыня.

— Это он мой раб. Так же, как и ты.

Кристиан погладил её по щеке:

— Дорогая моя, как ты можешь быть настолько бесстыдно распущенной?

— А ты?

— О, но я хотя бы стыжусь.

— Потому что ты женат, вот и все. Но будь ты холост, как я, ты бы упивался своими победами, а я была бы просто зарубкой на спинке твоей кровати. Не отпирайся.

— Я и не отпираюсь, Мэрион.

— Меня зовут не Мэрион!

— Нет, ты Мэрион. Моя Мэрион — только моя. — Кристиан встал и начал натягивать одежду. — Привет ему не передавай.

Она подалась навстречу его прощальному поцелую, и по её телу разлилось тепло, которое, как она пыталась убедить себя, не было лишь её собственной любовью. Она решила, что первой прервет поцелуй, но он, как обычно, опередил её.

Когда Кристиан вышел из номера, Теа набрала сообщение, что уже спускается, подошла к окну и посмотрела вниз, на улицу, на черную крышу машины Антона.

Сцен у неё было немного, строго говоря, их можно было бы втиснуть в пару съемочных дней. Но Антон намеренно разбросал их по производственному графику, чтобы ей приходилось чаще приезжать в Осло и они могли проводить больше времени вместе. Её это устраивало: ей платили за каждый съемочный день, а не за сцену. Кроме того, Антон лично позаботился о том, чтобы отель у неё был классом выше, чем у остальных приезжих актеров. Лишь однажды, ещё ребенком-актрисой, вместе с матерью ей пришлось жить в пансионе отца Кристиана — пресловутом пансионе Боэнга, где ради туалета или душа нужно было выходить в общий коридор. Ещё один плюс разнесенных по графику дней состоял в том, что и Кристиану было проще встречаться с ней, не вызывая подозрений на домашнем фронте.

Теа пошла в ванную и обтерлась мочалкой.

С Антоном у них был заведен привычный порядок: они ехали на Грефсенколлен и парковались в тупике лесной дорожки, откуда открывался вид на Осло и где их никто не тревожил. Секс у них случался не всегда, но она все равно воспользовалась ручным душем, чтобы вымыть из себя Кристиана.

— Ты чертовски охренительно выглядела на сегодняшних дейлизах, — сказал Антон, глядя в зеркало заднего вида, пока они ждали зеленый сигнал светофора.

Это был его дежурный комплимент — будто сказать, что она хорошо выглядит вживую, здесь и сейчас, было бы слишком лично. Впрочем, её это устраивало: в конце концов, куда важнее было то, как она смотрелась в кадре.

— Спасибо, — отозвалась она, глядя на Спайкерсуппу — площадь между Стортингом и Национальным театром, где как раз убирали временные торговые ряды недавней рождественской ярмарки. Она заметила, как через дорогу перебежало что-то мелкое — должно быть, крыса.

— Были бы все такими, как ты, — вздохнул он. — Один из пилотов — у него даже слов не было — повернулся к камере так, что в его солнцезащитных очках отразилась половина съемочной группы. Скрипт, само собой, заметила это лишь тогда, когда мы уже переставили свет для следующей сцены. Как же меня задолбали любители.

— Зеленый, — подсказала она.

Он оторвал взгляд от зеркала и нажал на газ. Пристроился за фургоном, после чего снова глянул в зеркало, под которым покачивалась моделька самолета.

— Что ты там высматриваешь?

— Тут черная «тесла», она едет за нами последние несколько раз.

— В этом городе половина автопарка — черные «теслы», Антон. А остальная половина — белые.

— Верно, но...

— Но ты думаешь, твоя жена наняла частного детектива?

— Я же сказал, ей абсолютно плевать.

— Так о чем ты тогда беспокоишься?

Антон вздохнул:

— Теа, мне опять нужно все объяснять?

— Ах да, ты про эти штучки про «уважение на