Призраки Белого Мыса - Олеся Павлова

Артём открыл глаза. Вера стояла у заднего борта машины — полупрозрачная, колеблющаяся, как отражение в воде, если бросить камень. Смотрела на него сквозь металл и улыбалась, а жемчуг на её шее слабо светился, будто в каждой бусине горела крошечная свеча.

— Ты не спишь, — сказала она, и голос звучал внутри головы, минуя уши. — Это хорошо. Сон — убежище для слабых, а ты сильный, ты всегда был сильным, поэтому я выбрала тебя.

— Что тебе нужно? — голос Артёма прозвучал глухо и устало, но он не боялся. Страх ушёл ещё там, в подвале, оставив после себя только пустоту и странное, болезненное любопытство.

— Не мне, — она покачала головой, и жемчуг качнулся в такт. — Тебе. Твоя сестра здесь, я не лгала. Она заперта в одной из петель, совсем близко. Хочешь увидеть?

Он не успел ответить, потому что мир вокруг изменился. «Буханка» исчезла, и он стоял на лесной опушке — той самой, с которой сестра ушла в свой последний поход. Он помнил это место, помнил, как она оглянулась, махнула рукой и улыбнулась: «Я быстро, Артём, только фотографии сделаю и вернусь». Он хотел пойти с ней, но она отмахнулась: «Ты со своей опекой меня задушишь, я не маленькая». Ей было пятнадцать. Ей навсегда осталось пятнадцать.

Теперь он снова стоял на той опушке, и она была там — у кромки леса, с фотоаппаратом в руках, в той же зелёной ветровке, с тем же рюкзаком за плечами. Она не изменилась, не постарела ни на день, и в её глазах всё ещё горел тот самый азарт, с которым она уходила в лес в последний раз.

— Вера? — спросил Артём. — Или это правда она?

— Это петля, — ответила Вера, и её голос звучал теперь не внутри головы, а снаружи, но сестра на опушке не реагировала. — Мгновение, которое повторяется вечно. Она идёт в лес, делает снимки, возвращается и снова идёт — бесконечно. Я могу впустить тебя в эту петлю, ты сможешь быть с ней, говорить с ней, даже вывести её, если найдёшь способ. Но для этого ты должен остаться — не со мной, с ней.

Артём смотрел на сестру. Она подняла фотоаппарат, навела на что-то в кронах сосен и нажала спуск. Он слышал этот звук — характерный щелчок затвора, который знал с детства.

И вдруг заметил: фотоаппарат в её руках был не тот. Она снимала на старый отцовский «Зенит», тяжёлый, с потёртым корпусом и царапиной на нижней крышке. А этот был лёгкий, чёрный, современный. И висел на плече не на кожаном ремешке, а на нейлоновом, с яркой оранжевой строчкой.

— Подожди, — сказал он. — Где «Зенит»?

Она остановилась, обернулась. Улыбка дрогнула.

— Сломался, — ответила она. — Я новый купила. Ты разве не помнишь?

Он помнил. «Зенит» лежал у него в «Буханке», в бардачке. Он забрал его из её рюкзака, когда нашёл его в овраге. Плёнка внутри была проявлена, но не напечатана. На последнем кадре — он сам, двадцатилетний, щурящийся от солнца.

— Ты не она, — сказал он.

Лицо сестры изменилось. Ямочка исчезла. Глаза стали темнее, глубже.

— Ты мог быть с ней, — произнесла она чужим голосом. — Всего один шаг.

— Нет, — ответил он.

Опушка растаяла. Артём снова лежал в «Буханке», дождь стучал по крыше, и он просто дышал. Глаза были сухими.

***

29 июня 2024 года, суббота. Раннее утро.

Карелия, побережье Ладожского озера. Лагерь у усадьбы «Белый Мыс».

Утро наступило серое и безрадостное. Облака висели низко, моросил мелкий, противный дождь — не ливень, а та самая сырость, которая пробирает до костей и не даёт согреться. Глеб выбрался из палатки первым и развёл костёр; мокрые ветки шипели и дымили, но огонь всё же занялся, и пламя было слабым, дрожащим, но живым. Постепенно подтянулись остальные. Ульяна вышла с красными глазами, но блокнот держала в руках, и Глеб заметил, что она уже что-то записала. Он протянул ей кружку. Она взяла, сделала глоток.

— Ты тоже не спал, — сказала она. Не спросила — констатировала.

— Да.

— Что тебе снилось?

Он помедлил.

— Старое. Плохое.

Она кивнула, будто ожидала именно этого ответа. Евгения молча взялась за приготовление чая, и руки у неё чуть дрожали, когда она насыпала заварку. Ивар был собран, но Глеб заметил, что он избегает смотреть в сторону усадьбы. Артём выбрался из «Буханки», постоял у костра, погрел руки и ничего не сказал; его лицо было серым, под глазами залегли тени, но взгляд стал яснее, чем вчера.

Они расселись вокруг костра. Дождь шипел, попадая в огонь, чай остывал быстрее, чем его успевали пить, и долгое время никто не нарушал молчание.

Первой заговорила Евгения.

— Ну что, перекличка? — она обвела всех взглядом. — Кому сегодня снилась Вера? Поднимите руки, не стесняйтесь.

Ульяна молча подняла руку. Глеб — тоже. Ивар кивнул. Артём просто смотрел в огонь.

— Отлично, — подытожила Евгения. — Полный комплект. Мы — счастливые обладатели персонального сталкера из прошлого.

— Она не сталкер, — возразил Глеб.

— А кто? Туроператор в загробный мир?

— Скорее, экскурсовод по нашему подсознанию, — тихо сказала Ульяна.

Повисла пауза, и Глеб смотрел в огонь, собираясь с мыслями.

— Она предлагает каждому то, чего он хочет больше всего, — сказал он наконец, — но это не просто искушение, а петля. Временная аномалия, в которой можно застрять навсегда. Из дневника Веры и из того, что мы видели в подвале, складывается картина: ритуал, который она провела в ночь солнцестояния, должен был сохранить её мужа и сына — не тела, но души, не память, но само их присутствие. Но что-то пошло не так, она не сохранила их, а создала ловушку — место, где время теряет линейность, где прошлое и настоящее существуют одновременно, как слои в породе.

— И сама в неё попала, — добавила Ульяна.

— Да. Она стала стражем этой ловушки, пленницей и хранительницей одновременно. Теперь она не может уйти и не хочет, чтобы уходили другие, поэтому предлагает нам остаться. Одиночество в вечности невыносимо, ей нужны свидетели, компаньоны, те, кто разделит её участь.

— И каждый отказ затягивает петлю, — произнёс Ивар. — Так она сказала: «Петля затягивается». Что