Призраки Белого Мыса - Олеся Павлова

Глеб покачал головой.

— Не знаю, но есть предположение. Петля — это не просто метафора, а реальная структура, аномалия, которая может расширяться или сжиматься. Каждый, кто входит с ней в контакт, оставляет след, и чем больше контактов, тем сильнее привязка. Она предлагает нам остаться добровольно, но, если мы будем отказываться слишком долго, выбора может не остаться — петля затянется, и мы останемся здесь навсегда, хотим мы того или нет.

Тишина стала гуще, а дождь усилился, забарабанил по брезенту палаток, по листьям, по капоту «Буханки». Глеб подождал, пока все осмыслят услышанное, и продолжил:

— У нас есть дневник Веры, есть понимание, что она привязана к этому месту не по своей воле — или по своей, но с последствиями, которых не ожидала. Есть свидетельства, что аномалия реагирует на эмоции, на желания, на боль. И есть мы — пять человек, каждый из которых уже оставил в петле свой след.

Глеб помешал ложечкой остывший чай и выплеснул остатки в костёр. Угли зашипели.

— Надо идти.

Ульяна подняла голову от блокнота. Она не спрашивала — ждала, когда он договорит.

— В подвале был лаз, — сказал Глеб. — Я видел его, когда мы Артёма вытаскивали. Вера наверняка там проводила ритуал. Если мы хотим понять, как разорвать петлю, надо вернуться.

— Когда? — спросил Ивар.

— Через час.

Ивар поднялся, отряхнул куртку от пепла и кивнул.

Артём ещё с минуту сидел неподвижно, глядя в землю, потом накинул капюшон и встал. Он не сказал ни слова, но и не колебался.

Евгения допила чай, повертела кружку в пальцах и поставила на камень.

— Ну что, — сказала она, — кто-то должен будет потом сказать «я же говорила».

— Ты и скажешь, — отозвался Ивар.

Она фыркнула, но без сарказма — просто коротко выдохнула и пошла к палатке за аптечкой.

Ульяна всё ещё сидела, прижимая блокнот к груди. Глеб заметил, что она не пишет — просто держит его, как держат за руку.

— Ты как? — спросил он.

— Нормально. — Она убрала блокнот в карман и поднялась. — Идём собираться.

Они двинулись к палаткам. Дождь шёл всё сильнее, и усадьба на холме казалась размытой, призрачной, будто сама была частью сна. Но Глеб знал, что это не сон, а реальность — искривлённая, изломанная, опасная, но реальность. Он посмотрел на тёмное окно, и на мгновение ему показалось, что там, за стеклом, мелькнул белый силуэт. Женщина в белом платье смотрела на них, не улыбалась, просто ждала.

Он кивнул ей, сам не зная зачем, и пошёл собираться.

29 июня 2024 года, суббота. Утро.

Карелия, побережье Ладожского озера. Усадьба «Белый Мыс».

Глеб стоял у подножия холма, чувствуя, как холод пробирается под куртку, и смотрел на усадьбу. Размытый дождём силуэт казался дрожащим, ненастоящим. Ульяна остановилась рядом, но на дом смотреть не стала. Вместо этого она стянула с плеча сумку, достала сухие носки и молча протянула ему. Глеб посмотрел на носки, потом на неё.

— Это зачем?

— У тебя ноги мокрые. Я видела, как ты в лужу вступил у машины. Заболеешь, будешь всех тормозить.

Он хотел ответить что-то про то, что не заболеет, но осёкся. Она не заботилась о нём, она заботилась о команде. По крайней мере, делала вид.

— Спасибо, — сказал он и, присев на корточки, быстро стянул мокрые ботинки. Носки и правда промокли насквозь. Он переодел их, чувствуя, как холодные пальцы наконец согреваются, и снова зашнуровал ботинки. — Готов.

— Вот и славно. — Ульяна закинула сумку на плечо и первой шагнула вверх по склону. — И хватит уже смотреть на меня как на привидение. Я не Вера, я просто злая и мокрая.

Глеб невольно усмехнулся и пошёл следом.

Сзади хлюпали шаги. Евгения громко ворчала:

— Я с живыми людьми работаю вообще-то.

— С живыми скучно, — бросил Ивар, не оборачиваясь.

— Зато с мёртвыми весело, да, Бергс?

— Спокойнее.

Евгения поперхнулась, но нашлась:

— Я тебе это припомню.

Ивар промолчал, только уголок рта дрогнул. Глеб слушал их перепалку и чувствовал, как отпускает где-то внутри. Живые, злые, настоящие — это помогало. Артём нагнал их у самого крыльца. Он не участвовал в разговоре, просто шёл и смотрел под ноги, а его губы шевелились, он что-то шептал. Молитву? Имена? Кто теперь разберёт.

***

Логинов стоял на краю поляны и смотрел, как команда собирает снаряжение. Он пришёл сюда затемно, пробираясь через лес без фонаря. За пятнадцать лет он выучил эту тропу наизусть и мог пройти её с закрытыми глазами. Каждое дерево, каждый валун, каждый поворот были ему знакомы, как морщины на собственной ладони. Он знал, где трещит под ногой сухая ветка, а где можно ступить бесшумно. Знал, где лучше всего просматривается усадьба, а где она прячется за кронами. Знал каждый дверной проём, каждую щель в ставнях, каждую трещину в фундаменте. Он изучил этот дом лучше, чем собственный.

Дождь моросил, не переставая, и плащи собравшихся блестели в сером утреннем свете. Пятеро. Все живы. Пока.

Он смотрел на них — и теперь, после сводки Соколова, видел не просто пятерых незнакомцев. Он видел инженера, который потерял бригадира в тоннеле и с тех пор не чувствует, где верх. Видел журналистку, чья мать ушла в лес и не вернулась — в такую же петлю, как эта. Видел врача, которая нашла необъяснимое в мёртвых тканях и поплатилась карьерой. Видел лесника, который двенадцать лет искал сестру и нашёл только плёнку с собственным снимком. И видел их лидера — человека, который держал за руку женщину, пока та умирала под завалом, и теперь едет в усадьбу, где призрак предлагает воскресить мёртвых.

Не группа. Ходячий набор травм. Но именно это давало им шанс. «Белый Мыс» не брал тех, кому нечего терять. Он брал тех, кто терял и не мог отпустить.

Логинов заметил, что Русанов двигается медленнее остальных. Лицо бледное, под глазами тени, плечи опущены. Похоже, он уже побывал внутри — и вышел. Или его вытащили. Логинов вгляделся внимательнее: нет, не похоже, что вытащили. Скорее, он вышел сам, но что-то оставил там. Что-то важное. За пятнадцать лет наблюдений Логинов впервые видел человека, который вернулся после прямого контакта с объектом. Если этот лесник смог, то, может быть, и остальные