Призраки Белого Мыса - Олеся Павлова

Он перевёл взгляд на Ершова. Тот стоял лицом к усадьбе, и Логинов видел, как напряжены его плечи, как сжаты кулаки в карманах куртки. Он вспомнил строчку из сводки: «потерял напарницу при обвале в штольне». И подумал: этот человек уже однажды не смог спасти того, кого любил. Теперь он ведёт группу в место, которое предлагает воскресить мёртвых. Что он сделает, когда Вера предложит ему вернуть Алису? Устоит ли?

Ершов подозвал всех к себе и что-то коротко сказал. Логинов не расслышал слов — расстояние было слишком большим, а дождь глушил звуки. Но он видел, как изменились лица. Журналистка — Ульяна — сжала ремешок диктофона и кивнула. Инженер — Бергс — поправил лямку рюкзака, на лице ни тени сомнения. Евгения выпрямилась и коротко хмыкнула, будто кто-то только что пошутил. Русанов просто стоял и смотрел на дом, и в его взгляде было что-то такое, от чего Логинову стало не по себе. Не страх — решимость. Так смотрят люди, которым больше нечего терять, потому что самое дорогое они уже оставили там, внутри.

Они двинулись к дому. Ершов первым, за ним Ульяна, потом Евгения, Ивар и Артём замыкающим. Логинов смотрел, как они пересекают поляну, как поднимаются по склону. Трава была мокрой, и на ней оставались тёмные следы — цепочка, ведущая к парадной двери. Он знал, что они сейчас увидят: дверь висит на одной петле, краска облупилась, порог зарос мхом. И знал, что это неважно. Важно то, что будет после того, как дверь за ними закроется.

Когда последний из группы скрылся в дверном проёме, Логинов перекрестился — быстро, машинально, как делал всегда, когда страх подступал к горлу. Потом достал телефон и набрал Соколова.

— Заходят. Все пятеро. Ждите.

— Вы с ними говорили? — спросил Соколов.

— Говорил. Они знают, на что идут. Или думают, что знают. Один уже был внутри — лесник Русанов. Вышел. Это первый случай за всё время.

В трубке помолчали.

— Вышел — это хорошо. Но ещё не значит, что выйдут остальные. Продолжайте наблюдать. Если через сутки не появятся — оформляйте как обычно.

Логинов убрал телефон и прислонился спиной к сосне. Дождь шумел в кронах. Усадьба стояла на холме — серая, тяжёлая, молчаливая. И Логинову показалось, что окна смотрят на него с тем же выражением, с каким он смотрел на них все эти пятнадцать лет: с усталым, терпеливым ожиданием.

***

Дверь заскрипела тем самым низким, утробным звуком, который Глеб помнил ещё по записи Дениса. В доме пахло сыростью, старой древесиной и совсем слабо ландышем. Они прошли через холл, обходя чёрный провал в полу, спустились по стонущим ступеням в подвал. Глеб посветил фонариком в дальний угол, где темнота казалась особенно густой, и кивнул в сторону лаза.

— Я первый.

Никто не стал спорить. Ивар молча отступил на полшага, давая ему пройти. Глеб протиснулся в узкую щель. Земля под ладонями была холодной и влажной, пахла глиной и корнями. Склон уходил круто вниз, приходилось упираться локтями и коленями, чтобы не заскользить. Он считал про себя: раз, два, три... На двенадцатом шаге узость кончилась, и он почти вывалился в открытое пространство.

Выпрямился. Луч фонарика потерялся в темноте, не найдя потолка. Пещера была огромной, и стены её покрывали натёки, напоминавшие старые кости. В воздухе стоял холод — не подвальная сырость, а сухой, спёртый холод глубины, от которого сразу заныли пальцы. Дыхание вырывалось клубами пара и оседало инеем на воротнике.

В центре пещеры, на плоском каменном возвышении, лежал чёрный камень. Гладкий, с алыми прожилками, которые в свете фонаря казались влажными. Тишина стояла такая плотная, что он слышал, как шуршит ткань куртки при каждом движении. И в этой тишине ему почудился низкий, едва различимый гул — не звук, а скорее колебание воздуха, совпадающее с ритмом его собственного пульса.

Он шагнул вперёд. Под подошвой что-то мягко пружинило. Глеб опустил фонарь и увидел, что стоит на лепестках. Сухих, сморщенных, коричневых, когда-то это были ландыши. Они устилали пол сплошным ковром, и каждый шаг отзывался тихим, почти нежным хрустом.

Следом, отряхиваясь, выбрались Ульяна, Евгения и Ивар. Лучи их фонариков заметались по стенам, выхватывая из мрака фреску — женщину в круге, а под нею пять пустых горизонтальных линий.

— Ничего себе, — выдохнула Ульяна. — Это оно?

— Оно, — Глеб подошёл ближе, но остановился в нескольких шагах. Камень был гладким, отполированным, с прожилками, отливающими тёмно-красным, и от него веяло силой — древней, нечеловеческой.

Свет фонарика скользнул дальше и упёрся в подол белого платья. Вера стояла спиной к ним, лицом к стене, у фрески с женщиной в круге. Она не обернулась. Платье колыхалось, хотя сквозняка в пещере не было, словно ткань дышала, подчиняясь собственному ритму. Жемчуг в её пальцах перещёлкивался влажно, костяно: раз, два, три.

— Вера… — Ульяна сделала шаг.

Голова Веры дрогнула, качнулась в сторону — неестественно, будто шея сломана и держится на одних нитях жемчуга. Она медленно повернулась, и свет фонарика выхватил её лицо. Оно было не её.

Бесстрастная маска с лёгкой, застывшей улыбкой, глаза остекленевшие, кожа гладкая, как фарфор. Это было лицо женщины, которую они видели на портрете, красивое и пугающее своей неподвижностью. Но под ним, словно под треснувшей глазурью, угадывалось другое: глубокие морщины, ввалившиеся щёки, веки, покрасневшие от вековых слёз. Настоящее лицо Веры проступало сквозь маску камня, как проступает старое письмо под слоем побелки.

— Она заперта, — выдохнул Ивар. — Между здесь и там. Как в тоннеле.

Маска на лице Веры дёрнулась. Губы разлепились, и из горла хлынул чужой голос — механический, многослойный, составленный из обрывков старых фраз:

— «…ты можешь её увидеть, если останешься…»

— «…я покажу тебе, что случилось в тоннеле, иди за мной…»

— «…мама здесь, она ждёт…»

Камень говорил через неё, прокручивая записанные когда-то обещания вхолостую. Он не понимал, что они уже отказались от иллюзий.

Ульяна машинально вскинула руку с дневником. Страницы раскрылись на последней, и в луче фонарика стало видно, как чернила зашевелились. Буквы расползались и складывались в новые строки — сырые, блестящие, будто выдавленные мокрым пальцем.

«Отдайте, за что держитесь. Добровольно. Тогда она разожмётся».

— Что это значит? — прошептала Ульяна. — Отдать что? Как?

Вера не ответила. Но маска на её лице пошла трещинами — тонкими, как паутина, — и сквозь них на мгновение проступило другое выражение: не