Призраки Белого Мыса - Олеся Павлова

И вдруг он заметил деталь. На шее Алисы, под воротником штормовки, висела тонкая цепочка. Он никогда не видел у неё украшений. Она смеялась над ними, говорила, что в поле это лишний шанс зацепиться за камень. Но цепочка была. И на ней висела крошечная жемчужина, молочно-белая, почти незаметная.

— Откуда это? — спросил он, кивая на жемчуг.

Алиса моргнула. Улыбка на секунду дрогнула.

— Ты подарил. Забыл?

Он не дарил. Он точно помнил, что не дарил. И цепочка была не его. Рука Алисы всё ещё висела в воздухе, протянутая к нему. Он смотрел на жемчужину — крошечную, светящуюся в полумраке, — и вдруг понял, что это не его воспоминание. Это не его Алиса. Это то, что Вера хочет, чтобы он увидел. Красивое, почти настоящее, но с чужой деталью.

— Я не могу, — сказал он.

Лицо Алисы изменилось, стало чужим, глаза потемнели, улыбка исчезла.

— Жаль, — произнесла она голосом, в котором уже не было ничего знакомого. — Петля затянется. Ты ещё вернёшься.

Штольня начала рассыпаться. Глеб проснулся с колотящимся сердцем, и первое, что он увидел — серый свет белой ночи, сочащийся сквозь ткань палатки. Он сел, обхватил колени и долго смотрел в одну точку. На языке всё ещё стоял вкус каменной пыли.

***

Ульяна оказалась в комнате, которую помнила не глазами, а телом. Пахло нагретой батареей и старыми книгами, запах был настолько знакомым, что защемило под ложечкой. Обои в мелкий цветочек, которые мать клеила сама, и один лист у окна отошёл от стены, обнажив газету сорокалетней давности. Тяжёлый сервант, на который в детстве нельзя было класть локти. За столом, подперев голову рукой, сидела мать — светлые волосы убраны в пучок, тонкие пальцы испачканы пастой от ручки. Перед ней лежал блокнот — такой же, как у Ульяны, — и она что-то писала, не поднимая глаз. — Мам?

Она подняла глаза, улыбнулась и отложила ручку.

— Уля. Я знала, что ты придёшь. Садись.

Ульяна села на краешек стула. Всё было слишком настоящим, даже скрип половиц под ногами, даже запах ромашки из кружки на столе.

— Ты где? — спросила она. — Почему не вернулась?

Мама вздохнула, поправила волосы.

— Я застряла. Это место, оно держит. Но ты можешь меня вытащить. Просто останься здесь ненадолго. Посиди со мной. Я столько лет ждала.

Ульяна смотрела на неё и чувствовала, как внутри разливается тепло — то самое, детское, когда мама рядом и всё хорошо. Она почти согласилась, почти протянула руку. И вдруг заметила: на столе, рядом с блокнотом, лежала ручка. Обычная, синяя, с обгрызенным колпачком. Такая же, как у неё самой. Следы зубов были слева — точь-в-точь как на её собственной ручке. И тут её словно ударило током. Мама была левшой. Она всегда держала ручку в левой руке, и колпачок у неё был обгрызен справа. А эта ручка была обгрызена так, как грызёт правша, как грызла сама Ульяна.

— Ты не она, — сказала Ульяна, и голос дрогнул.

Лицо матери изменилось. Улыбка стала шире, глаза потемнели.

— Ты всегда была умной девочкой. Жаль.

Комната начала гаснуть. Последним исчез блокнот. Ульяна проснулась в слезах, и подушка была мокрой насквозь. Она села, потянулась к блокноту и записала всё, что увидела, — быстро, пока детали не стёрлись.

***

Женя стояла в лаборатории. Не в морге — в той самой лаборатории НИИ скорой помощи, где пять лет назад её жизнь пошла под откос. Белый кафель, запах формалина и ещё чего-то сладковатого — ландыша, но это она поняла позже. Сейчас он казался просто частью фона. На столе лежали микропрепараты — стёкла с тонкими срезами тканей, подсвеченные снизу холодным светом. Рядом — микроскоп, старый, с потёртыми настройками, тот самый, за которым она провела тысячи часов. И на стуле, спиной к ней, кто-то сидел.

— Садись, — сказал голос. Её собственный голос. — Я покажу тебе то, что ты искала.

Евгения обошла стол и увидела себя. Только старше: седина на висках, морщины у глаз, усталое, но спокойное лицо. Двойник смотрел в окуляр микроскопа и что-то записывал в блокнот — не в планшет, а именно в бумажный блокнот, что было странно: Евгения терпеть не могла бумагу, всё вела в цифре.

— Смотри, — сказала Вторая и отодвинулась, уступая место.

Женя наклонилась к окуляру. На стекле был срез мозговой ткани — она узнала структуру сразу, по характерным включениям. Те самые образцы, которые она когда-то извлекла из жертв с необъяснимыми изменениями, и которые потом бесследно исчезли из лаборатории. Только теперь на срезе были видны детали, которые она не замечала раньше: тонкие, почти прозрачные нити, оплетающие нейроны. Как паутина. Или как жемчужная нить.

— Это правда, — сказала Вторая. — Здесь ты можешь изучить всё. Сколько угодно времени. Останься — и ты узнаешь, почему они умерли. Докажешь, что была права. Восстановишь имя.

Евгения выпрямилась и посмотрела на двойника. Та улыбалась — не зло, а почти сочувственно. И вдруг Евгения заметила: на левой руке Второй не хватало шрама. Маленького, полукруглого, от скальпеля, которым она порезалась на втором курсе и который до сих пор белел у основания большого пальца. У Второй кожа была чистой.

— Ты не я, — сказала Евгения. — У меня шрам есть.

Вторая опустила взгляд на свою руку, и улыбка погасла.

— Жаль, — произнесла она голосом, который стал ниже, чужим. — Ты могла бы узнать всё.

Лаборатория начала гаснуть. Последним исчез микроскоп. Она проснулась в палатке, сердце колотилось. Рядом ворочалась Ульяна — ей тоже было неспокойно. Евгения полежала, глядя в брезентовый потолок, потом села и обхватила колени руками. Спать больше не хотелось.

Евгения сидела в темноте, обхватив колени руками, и прокручивала в памяти тот день, когда её жизнь пошла под откос. Недели, месяцы, годы после — всё это было следствием. А причина случилась в один конкретный день, и она помнила его с точностью до минуты. Она тогда работала в НИИ скорой помощи, в отделе патоморфологии. Ей было двадцать девять, она была самой молодой заведующей лабораторией за всю историю института — и самой неудобной. Потому что задавала вопросы, которые никто не хотел задавать. Потому что видела то, что никто не хотел видеть. И потому что не умела вовремя замолчать.

Всё началось с серии