Призраки Белого Мыса - Олеся Павлова

Вот этот, с обветренным лицом — лесник. Камень нашёл в нём невозможность попрощаться. Сестра пропала в лесу, и он не верил, что она мертва. Камень уже строил опушку, где она ждёт его с фотоаппаратом в руках.

И вот этот — Глеб. Камень задержался на нём дольше, чем на других. Вера знала почему. В его боли было что-то, что напоминало ей саму себя. Потеря любимой. Вина за то, что не смог спасти. И голос — голос, который до сих пор звучит в голове. Камень готовил для него встречу с этим голосом.

Жемчуг в её пальцах перещёлкивался сам собой — раз, два, три. Она не двигала рукой. Бусины скользили, подчиняясь чужому ритму, словно сердцебиению дома, доносящемуся из подвала. Она чувствовала, как камень внизу разбухает, наливаясь голодным теплом, и знала: он нащупал каждого из пятерых. Не глазами — иным чутьём, проникающим под кожу, в сны, в самые застарелые рубцы на душе.

Ей хотелось закричать, разбить кулаками стекло, чтобы они услышали, проснулись, бежали. Но тело не слушалось. Губы стянула ледяная судорога, превратившая лицо в посмертную маску с лёгкой, чуть удивлённой улыбкой. Это была улыбка камня, не её.

Она смотрела, как гаснет костёр, как они расходятся по палаткам, и последнее, что успела заметить — как у одного из них, того, что с шрамом над бровью, дрогнули пальцы во сне, будто нажимая на невидимый затвор. Камень уже показывал им то, что они хотели видеть. Показывал её лицом, её голосом, её материнской нежностью к нерождённым воспоминаниям. Она стала экраном для чужой проекции, куклой в пьесе, которую разыгрывал подвал.

Одна слеза скатилась по её щеке. Жемчуг в пальцах клацнул громче.

***

Ночь с 28 на 29 июня 2024 года.

Карелия, побережье Ладожского озера. Лагерь у усадьбы «Белый Мыс».

Костёр прогорел до углей, которые ещё дышали жаром, но уже не давали света. Глеб сидел у огня дольше всех — смотрел, как умирают последние искры, и оттягивал момент, когда придётся лечь и закрыть глаза. Он знал, что сон не принесёт отдыха и что усадьба не отпустит их просто так.

Ульяна ушла в палатку первой. Проходя мимо, она коснулась его плеча — коротко, почти невесомо — и ничего не сказала. Глеб не обернулся, но тепло от этого прикосновения осталось с ним надолго. Евгения и Ивар разошлись следом, каждый в свою сторону, однако Глеб заметил, как они задержались у входа в палатки на несколько секунд дольше, чем требовалось, — будто оба хотели что-то сказать и оба не решились. Артём спал в своей «Буханке» с того момента, как они вернулись: Евгения дала ему таблетку сильного снотворного, и он провалился в тяжёлое забытьё без сновидений. По крайней мере, так казалось со стороны.

Глеб забросал угли землёй, поднялся и пошёл к своей палатке. У входа помедлил, бросив последний взгляд на усадьбу. Окно на втором этаже было тёмным, и женщина в белом не показывалась, но он чувствовал — она там. Стоит за стеклом в темноте и смотрит, ждёт. Он забрался в спальник и закрыл глаза. И почти сразу перестал понимать, где заканчивается явь и начинается что-то другое.

Ему снилась вода. Не река, не озеро — стоячая, ледяная, заполнявшая узкое пространство по колено. Глеб стоял в ней босиком и смотрел на свои руки. Они были в чём-то тёмном, вязком, въевшемся в складки ладоней, под ногти, в каждую линию. Он зачерпнул воду и начал тереть — долго, ожесточённо, до боли. Грязь не сходила. Он снова зачерпнул, снова потёр — и вдруг остановился, потому что понял: это не грязь. И никогда ею не было. А вода не смывает то, что он носит уже очень давно.

Он выпрямился. Вокруг стояла абсолютная темнота, и только где-то далеко, на границе слуха, звучал шёпот — быстрый, сбивчивый, как у человека, который повторяет одно и то же уже много лет. Он прислушался и с ужасом понял, что это его собственный голос. Он молился — без слов, просто губы двигались сами по себе, выговаривая то, что он никогда не произносил вслух.

Перед ним проступил свет — слабый, дрожащий, как от свечи. В кругу света лежала ладонь — узкая, бледная, пальцами вверх. На запястье — тонкая цепочка с крошечной жемчужиной. Он знал эту руку. Не помнил, кому она принадлежит, но знал — та самая, которую он когда-то держал и не смог удержать. Он потянулся к ней. Медленно, боясь спугнуть. Но пальцы прошли сквозь ладонь, как сквозь ледяную воду, не встретив ничего, кроме холода. Он попробовал снова, то же самое. Рука лежала в кругу света, недостижимая и неподвижная, а он стоял в темноте по колено в воде и не мог даже коснуться.

— Я не успел, — сказал он.

Жемчужина на запястье вспыхнула ярче, и погасла. Вода начала спадать, уходя вниз, в невидимые трещины, и вместе с ней уходил шёпот. Глеб остался один в темноте и тут его оглушил запах каменной пыли и сырости. Глеб стоял на развилке штольни. Тусклая лампочка в железной сетке мигала, и свет дрожал на стенах, покрытых трещинами. Он знал каждый сантиметр этого места. Помнил, как сам крепил свод в левом рукаве за неделю до обвала. Помнил, что правый рукав был узким, неудобным, с глинистым полом.

Алиса сидела на корточках у входа в правый рукав и что-то чертила прутиком на земле. Та самая штормовка с протёртым локтем. Волосы собраны в небрежный хвост, из которого выбились пряди. Она не обернулась, когда он подошёл.

— Ты долго, — сказала она. Голос был её — чуть хрипловатый после простуды, которую она перенесла на ногах. — Я уже думала, ты не придёшь.

— Я пришёл, — ответил Глеб, и голос сел.

Она поднялась, отряхнула колени и повернулась. Лицо было её — острые скулы, тонкий нос, родинка над левой бровью. Всё точно. Она улыбнулась, и Глеб почувствовал, как что-то сжимается внутри — не боль, а надежда, что всё можно исправить.

— Ты можешь пойти со мной, — сказала она и кивнула в темноту правого рукава. — Там неглубоко. Я покажу.

Он сделал шаг. Ещё один. Она протянула тёплую, живую руку, с коротко стрижеными ногтями и старым шрамом на указательном пальце от осколка керновой колонки. Он помнил этот шрам. Он зашивал