Призраки Белого Мыса - Олеся Павлова

— Я знаю, — ответила она. — Я тоже когда-то просто хотела, чтобы мои близкие были рядом.

Две недели тень Григория стояла у стены. С каждым днём она становилась прозрачнее. Сначала исчезли ноги, потом кисти рук. Он больше не мог говорить —только смотрел. Вера приходила к нему каждый день и сидела рядом. Она не знала, слышит ли он её, но всё равно говорила. Рассказывала о саде, который зарос, о птицах, которые перестали прилетать, о том, как меняется свет на озере в разное время года. Когда тень исчезла окончательно, она провела ладонью по стене и ничего не почувствовала.

Вечером она сделала запись в дневнике. В доме было тихо. Где-то в подвале камень ждал нового гостя. И Вера тоже ждала, чего — она и сама уже не знала.

Осень 1936 года. Усадьба «Белый Мыс». Двадцать два года после ритуала.

Вера поняла, что больше не человек, когда перестала чувствовать голод. Это случилось не в один день — она не проснулась утром с осознанием, что изменилась. Всё происходило медленно, незаметно, как осыпается штукатурка со стен. Сначала она забывала есть не потому, что не хотела, а потому что не вспоминала. Продукты в кладовой закончились, а она этого не заметила. Потом она забыла, когда в последний раз пила воду. А однажды утром посмотрела на свои руки и не узнала их.

Руки были те же — длинные пальцы, тонкие запястья, обручальное кольцо на левой руке. Но кожа стала другой. Слишком бледной, слишком гладкой, как фарфор. Вера провела пальцем по тыльной стороне ладони и не почувствовала тепла. Она вообще давно не чувствовала тепла и холода тоже. В тот день она подошла к зеркалу в коридоре, тому самому, с резной рамой и ландышами, которое заказал Павел. Она не смотрела в него много лет. Боялась увидеть то, что стало с её лицом.

Теперь она посмотрела. Из зеркала на неё смотрела женщина в белом. Тёмные волосы, гладко зачёсанные назад, нитка жемчуга на бледной шее. Лицо было её и не её - слишком гладкое, слишком правильное. Как портрет, который написали маслом и покрыли лаком. Живое, но не человеческое. Красивое, но пугающее.

Вера подняла руку и коснулась стекла. Отражение повторило движение, но с задержкой, на долю секунды позже. Как будто женщина в зеркале не сразу поняла, что от неё хотят.

— Кто ты? — спросила Вера.

Губы женщины в зеркале шевельнулись в ответ — без звука. Вера не услышала слов, но знала, что та сказала. «Ты. Ты и есть я». Она отошла от зеркала и больше никогда к нему не подходила.

А потом время начало исчезать. Это случилось впервые несколько недель спустя. Она стояла у окна в гостиной и смотрела на сад. За окном был апрель — набухали почки на старой яблоне, пробивалась первая трава у крыльца, и воздух дрожал той особенной весенней дымкой, которую она когда-то так любила. Она помнила, как стояла у этого же окна с Митенькой на руках и показывала ему птиц. Он тянулся к стеклу пухлыми пальцами и смеялся.

Потом она моргнула. И за окном был февраль. Сад исчез под снегом. Ветки яблони были голыми и чёрными на фоне серого неба. Сугробы поднимались до подоконника. В комнате было холодно — она не чувствовала холода, но заметила иней на внутренней стороне стекла. Вера стояла и смотрела на снег. Она не знала, куда исчезли весна, лето и осень. Она не спала — она просто стояла у окна. Или, может быть, спала с открытыми глазами. Или, может быть, перестала существовать на эти месяцы, а теперь вернулась. Она не могла сказать точно.

Она посмотрела на свои руки. Они не изменились. Те же длинные пальцы, то же кольцо. Она сжала ладонь в кулак — пальцы слушались. Она всё ещё была здесь. Но время больше не было. Ей стало страшно — впервые за долгие годы. Не за себя — за рассудок. Если время исчезает, то что остаётся? Она? Или только оболочка, которая стоит у окна?

Вечером она записала в дневнике:

«Сегодня я посмотрела в зеркало и не узнала себя. Я больше не чувствую голода, холода, тепла. Моё сердце бьётся, но я не слышу его. Мои лёгкие дышат, но я не замечаю этого. Я стояла у окна — за ним был апрель. Я моргнула — за окном февраль. Я не знаю, где я была эти месяцы. Я не знаю, существовала ли вообще. Камень держит меня. Он забирает не только жизнь — он забирает время. Моё время. Мои дни. Мои годы. Я больше не знаю, сколько мне лет. Я больше не знаю, жива ли я».

Она закрыла дневник. В доме было тихо. За окном падал снег. Вера села в кресло у холодного камина, сложила руки на коленях и стала ждать.

Через восемь лет в доме разместят госпиталь. А ещё через восемьдесят лет в него войдут пятеро. Но она пока об этом не знала. Она просто сидела и смотрела в пустоту. Год за годом. Десятилетие за десятилетием.

Вечность.

***

Ночь с 28 на 29 июня 2024 года.

Усадьба «Белый Мыс».

Вера стояла у окна в гостиной и смотрела на поляну.

Они сидели у костра — пятеро живых, тёплых, дышащих. Она не могла к ним выйти. Камень не пускал. Чем ближе они подходили к разгадке, тем сильнее он сжимал свою хватку. Она чувствовала его холод в каждой стене, в каждой половице, в каждой тени.

Камень изучал их. Вера знала это ощущение — когда что-то древнее и голодное прощупывает твою душу, ища трещины. Она чувствовала, как камень тянется к каждому из пятерых, как пробует их боль на вкус.

Вот этот, высокий, с прямой спиной — камень нашёл в нём старую вину. Потеря в тоннеле. Он до сих пор винит себя за то, что не пошёл следом за товарищем. Камень уже плёл иллюзию: тоннель, белое пятно, знакомый голос, который зовёт за собой.

Вот эта, с короткими волосами и цепким взглядом — врач. Камень нашёл в ней жажду доказательств. Ей нужно было подтверждение, что она была права. Камень уже создавал картину: лаборатория, препараты, нити, которых никто не видел.

Вот эта, с блокнотом — журналистка. Камень нашёл в ней незавершённость. Мать ушла и не вернулась, и дочь так и не узнала, что сказать