Призраки Белого Мыса - Олеся Павлова

Я нашла его на полу, у самого камня. Я не знала, кто он — солдат, дезертир, просто бродяга. Но он был человеком, и он умер в моём доме. Я читала над ним молитву, которую помнила с детства. Кажется, я молилась впервые после того, как умер Митенька.

Через три дня тело исчезло. Камень втянул его. Я нашла в углу только кисет с табаком — хорошим, вишнёвым. И трубку. Я положила трубку на каминную полку. Не знаю зачем. Может быть, чтобы помнить, что он был. Что он не просто исчез, а был — живой, дышащий, с табаком в кармане и трубкой в руке.

Я заварила чай и просидела у камина до темноты. Чай остыл. Трубка лежала на полке. В доме стало на одного человека меньше.»

«Весна 1928 года.

Сегодня исчезла тень Григория. Я пришла в подвал и увидела пустую стену. Я простояла там, наверное, час. Григорий был хорошим собеседником. Он рассказывал о Петрозаводске, о школе, об учениках. Он любил чай с липой. И у него были очень добрые глаза.

Я поднялась наверх и вымыла его кружку. Поставила в буфет — отдельно от остальных. Не потому, что коллекционирую. Просто я не могу её выбросить. Это всё, что от него осталось. Кружка, чайная ложка и книжка стихов, которую он читал вслух в последний вечер перед тем, как спуститься в подвал. В доме опять стало тихо. Очень тихо»

«Декабрь 1928 года.

Сегодня выпал снег. Я вышла на крыльцо, чтобы набрать дров, и заметила на перилах белую слизь — замёрзшую, похожую на иней. Я стёрла её рукавом и долго стояла, глядя на снег.

Григория нет уже полгода. Его кружка стоит в буфете. Я иногда достаю её, просто чтобы подержать в руках. Глупо, наверное. Но это лучше, чем сидеть в тишине и слушать, как скребутся мыши.

Я пересчитала кружки в буфете. Я помню каждого, кому они принадлежали. Того мальчика-подростка, который заблудился в метель. Девушку из деревни, которая искала пропавшую корову. И ещё пятерых — я не знаю их имён, но помню лица. Все они смотрели на меня перед тем, как уйти. И я смотрела на них.

Сегодня я заварила чай с липой. Пахло, как при Григории. Я выпила чашку и заплакала.»

«Октябрь 1936 года.

Приходил лесник. Искал собаку. Собака, наверное, убежала в лес — здесь, у камня, я её не видела. Лесник был старый, усталый, с мозолистыми руками и добрым лицом. Я хотела предупредить его, но слова застряли в горле. Камень уже держал его.

На третий день тело исчезло. На полу осталась только старая меховая шапка с кожаным верхом. Я подняла её, отряхнула от пыли и повесила на гвоздь у входа. Не знаю зачем. Может быть, чтобы помнить, что он был. Этот лесник с мозолистыми руками и пропавшей собакой.

Я спустилась в погреб и увидела кастрюлю с супом — ту самую, которую Марфа сварила в последний раз, ещё до войны. Суп покрылся льдом, но не испортился. Здесь вообще ничто не портится. Кроме людей. Люди портятся очень быстро. А камень забирает их, и остаются только кружки, ложки, шапки да трубки. И моя память.»

«Декабрь 1944 года.

В доме опять люди. Много людей. Они стонут, кашляют, зовут матерей. Я стараюсь не показываться им на глаза, но иногда не могу удержаться. Они такие живые. Такие тёплые. Я смотрю на них из темноты и вспоминаю, как это — дышать полной грудью, чувствовать боль, надеяться.

Камень недоволен. Он гудит по ночам, и от этого у меня ноют кости. Он голоден, а я не могу его остановить. Я пыталась — запирала двери в подвал, ставила свечи, читала молитвы. Ничего не помогает. Он всё равно зовёт их. И они идут.

Сегодня ночью ушли сразу девять. Девять молодых ребят, которые ещё вчера смеялись и просили у сестричек воды. Я сидела у их коек и держала их за руки, пока они умирали. Я плакала. Я всё ещё умею плакать — это единственное, чему камень не научился мне мешать.

Утром приехали машины и увезли остальных. Одна медсестра задержалась у окна и долго смотрела на меня. Я видела, как она перекрестилась. Я хотела улыбнуться ей — сказать, что я не желаю зла, что я просто пленница, такая же, как те, кого камень забрал. Но губы не слушались. Они раздвинулись сами — в той самой улыбке, которую камень лепит на моё лицо, когда хочет заманить новую жертву.

Медсестра отшатнулась и побежала к машине. Я осталась у окна. Смотрела, как они уезжают. Потом подмела пол. Потом написала эти строки. Их теперь двадцать один. Двадцать одна кружка в буфете. Двадцать одна пара глаз, которую я помню.»

Глеб закрыл дневник. В тишине было слышно только потрескивание углей. Он сунул тетрадь в карман куртки и поднялся.

— Это была моя прабабка. Та медсестра.

Никто не ответил. Да и не нужно было ничего говорить. Усадьба темнела на холме. В одном из окон горел свет. Женщина в белом стояла у стекла и смотрела на них. Не улыбалась. Просто смотрела.

Глеб выдержал этот взгляд, пока свет не погас. Потом повернулся к костру, залил угли остатками чая. Ульяна поднялась с бревна, отряхнула джинсы от пепла и молча пошла к палатке. Евгения посидела ещё с минуту, глядя в темноту, потом сходила поправила плед на спящем Артёме и направилась следом. Ивар задержался у кострища — проверил датчики, выключил ноутбук — и последним забрался в палатку. Лагерь затих. Только ветер шумел в соснах да где-то далеко, на озере, кричала ночная птица. До рассвета оставалось несколько часов.

***

Осень 1921 года. Усадьба «Белый Мыс». Семь лет после ритуала.

Вера стояла у окна и смотрела на дорогу. Она делала это каждый день, когда солнце садилось за сосны и вода в озере становилась цвета старого серебра. За семь лет одиночество стало привычкой. Марфа уехала ещё в четырнадцатом, сказала, что вернётся через месяц, и не вернулась. Вера не винила её, дом стал невыносимым для любого живого человека. Она сама с трудом выносила его, но уйти не могла. Камень держал.

Первое время она