Призраки Белого Мыса - Олеся Павлова

Это не плесень. Это связь. Дом соединяет всех, кто сюда попал. Вы чувствуете? Скоро и у вас начнут». Он повернулся. Из глазниц у него росли белые полупрозрачные нити. Они спускались по щекам и исчезали под воротником. Другие нити выходили из ушей, из ноздрей, из-под ногтей. Они шевелились — медленно, ритмично, как водоросли. Внутри самых толстых пульсировала мутная жидкость. Евгения опустила взгляд на свои руки. Из-под ногтя на указательном пальце пробивалась тонкая белая нить. Она росла на глазах. Евгения закричала — и темнота сомкнулась.

Ивар очутился в холле, у самого пролома. Из дыры в полу тянуло холодом и сладковатым запахом. По стенам свисала белая волокнистая паутина, она колыхалась без сквозняка. Вдоль стен стояли люди. Мужчина в грязной рабочей куртке, с лицом, измазанным чем-то тёмным. Женщина в летнем платье, дрожащая, обхватившая себя руками. Подросток с порванным рюкзаком. Ещё несколько человек, он не смог сосчитать. Они стояли молча и смотрели на него. Один из них шагнул вперёд, и его глаза были затянуты слизью. Он поднял руку и медленно поманил, как под водой. «Ты тоже здесь, — сказал он. Голос доносился отовсюду сразу. — Мы все здесь. Дом позвал, и мы пришли. И ты придёшь. Ещё немного». Ивар почувствовал, как ноги делают шаг к пролому. Он не хотел. Но тело слушалось кого-то другого. Под подошвой хрустнула маленькая кость. Щели между половицами были забиты костями — мелкими, хрупкими, как птичьи. «Теперь и ты», — сказал человек у пролома. «Нет», — выдохнул Ивар. И темнота отступила. Он снова был в гостиной, и пальцы его сжимали чей-то локоть. Евгения. Она дрожала. Они стояли молча, пока темнота не рассеялась окончательно.

Оно прошло, и темнота начала рассеиваться. Свет вернулся — серый, белёсый, обычный свет заброшенного дома. Камин был забит листвой. Диван — остов с ржавыми пружинами. Всё было как прежде. Кроме одного.

— Артём? — позвал Глеб.

Тишина. Только эхо от его голоса, гулкое и пустое.

Он повернулся к остальным. Ульяна побледнела. Евгения сжала аптечку. Ивар уже смотрел в сторону холла, и его лицо было напряжённым.

— Он не мог уйти сам, — сказал Ивар. — Не такой человек.

— Значит, его забрали, — ответил Глеб.

Они двинулись в холл — быстро, но без паники. Глеб впереди, Ульяна за ним, Евгения следом, Ивар прикрывал. У пролома в полу они остановились. Рядом с дырой, в лужице мутной воды, лежала рация Артёма. Чуть дальше — его охотничий нож с наборной рукоятью. Лезвие было чистым. Он не успел или не захотел им воспользоваться. Глеб присел, поднял рацию. Пластиковый корпус треснул, антенна сломана, батарейки вывалились. Он повертел её в руках и отложил.

— Артём! — крикнул он в пролом.

Тишина. Только снизу, из подвала, тянуло холодом и сладковатым запахом ландыша.

— Она забрала его, — сказала Ульяна. — Вера. Пока мы были там, в её мире, она пришла сюда и забрала его.

Глеб смотрел в черноту пролома. Она не отвечала. Она не угрожала. Она просто ждала — та самая темнота, которая не отпускает.

Он молча надел рюкзак, проверил фонарик и шагнул к пролому.

— Я иду вниз. Ждите сигнала. Без команды не лезть.

И начал спускаться.

Весна 1928 года.

Усадьба «Белый Мыс».

Я приехал в Карелию в мае, когда черёмуха уже отцвела, а сирень только набирала бутоны. В поезде было душно, пахло углём и чужими обедами, и я стоял у открытого окна, смотрел на проплывающие мимо сосны и думал о том, что наконец-то увижу её — усадьбу, которую искал два года по старым картам и архивным записям. «Белый Мыс». Штальберги. Северный модерн. Я был учителем, но настоящей моей страстью была архитектура. Я коллекционировал дома, как другие коллекционируют марки или бабочек.

Дом оказался именно таким, каким я его представлял. Серый, тяжёлый, с ломаной линией крыши и башенкой, выходящей окнами на озеро. Он стоял на холме, и сосны вокруг него были старыми, вековыми — такие не растут за пятьдесят лет, такие помнили ещё тех, кто закладывал фундамент.

Я постучал. Мне открыла женщина. Она была в белом платье, с ниткой жемчуга на шее, и я сразу понял: это хозяйка. Не сторож, не смотритель — хозяйка. Вера Николаевна Штальберг. Я знал её имя по архивным записям, но думал, что она давно умерла. Ей должно было быть под шестьдесят, но выглядела она моложе — лет на сорок, не больше. Только глаза были старыми. Очень старыми.

Она пригласила меня войти. Я вошёл — и пропал. Нет, не сразу. Первые несколько дней я просто осматривал дом. Она позволяла мне всё: трогать стены, разглядывать роспись, изучать чертежи, которые сохранились в библиотеке. Я был счастлив. Я думал, что нашёл то, что искал. Потом я попытался уйти.

Я собрал рюкзак, поблагодарил хозяйку и вышел за дверь. Дошёл до кромки леса — и остановился. Там, за соснами, не было ничего. Не в смысле «лес кончился» — он был, я видел деревья, слышал ветер. Но там было... пусто. Как будто мир за пределами усадьбы исчез. Словно кто-то вырезал его ножницами и оставил только картинку.

Я попробовал снова на следующий день. И через день. И через неделю. Каждый раз одно и то же: ноги отказывались идти. Не страх — что-то другое. Что-то, что держало меня здесь крепче цепей. Вера не удерживала меня. Она вообще ничего не требовала. Просто сидела в кресле у камина, перебирала жемчуг и смотрела на меня. Иногда мы разговаривали. Она рассказывала о муже и сыне — без слёз, без надрыва, как о чём-то, что было очень давно и уже почти стёрлось. Я рассказывал о Петрозаводске, об учениках, о том, как изменился город за последние годы. Она слушала — внимательно, жадно, как слушают вести с родины, которую потеряли навсегда.

Она была мне благодарна. Я это чувствовал. И эта благодарность была страшнее любой угрозы. Потому что я понимал: она держится за меня, как утопающий держится за край лодки. Не со зла — от одиночества. От того одиночества, которое за четырнадцать лет стало её единственным спутником.

Месяц прошёл как один день. Я перестал пытаться уйти. Просто жил в этом доме, читал книги, гулял по саду, который давно одичал, разговаривал с Верой. Она была интересным собеседником — образованная, острая