Призраки Белого Мыса - Олеся Павлова

И Евгения почувствовала, как её собственная рука против воли, против всех инстинктов, начинает подниматься. Пальцы тянулись к стеклу, чтобы коснуться ладони Веры с другой стороны.

— Нет, — выдавила она.

— Дай, — голос стал глубже, настойчивее. — Ты всё равно будешь моей. Все вы будете моими.

Евгения зажмурилась. Она не знала, что делать, никогда в жизни она не сталкивалась ни с чем подобным. Она привыкла доверять фактам, анатомии, лабораторным данным, но здесь факты не работали. Здесь работало только одно: животный ужас перед тем, что стояло по ту сторону стекла. Она рванулась назад изо всех сил, преодолевая оцепенение, и упала на пол, больно ударившись локтем о ножку столика. Зеркало погасло. Комната снова стала пыльной и пустой. В кресле никто не сидел.

— Женя!

Ивар стоял в дверях. Он никогда не называл её так раньше — только «Евгения», сухо, по фамилии, как привык. Но сейчас, увидев её на полу, бледную, с расширенными зрачками, он сорвался. Два шага — и он уже был рядом, присел на корточки, взял за плечи.

— Что случилось? Ты цела?

Она хватала ртом воздух, не в силах ответить. Он помог ей подняться, не просто подал руку, а придержал за локоть, давая опереться. Она чувствовала, как дрожат его пальцы — совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы понять: он испугался. За неё.

— Там, — сказала она, когда голос вернулся. — В зеркале. Она была там.

— Вера?

— Да. Она говорила со мной. Сказала, что я буду гореть долго.

Ивар посмотрел на зеркало. Мутное стекло, резная рама, ландыши. Ничего. Потом перевёл взгляд на Евгению. Она всё ещё дрожала.

— Что ты сделала?

— Ничего. Я зажмурилась. И рванулась назад.

Он помолчал.

— Это сработало?

— Кажется, да.

Он выдохнул — коротко, шумно, как будто сам только что вырвался из чьей-то хватки.

— Не подходи к зеркалам, — сказал он.

— Я вообще больше ни к чему здесь не подойду.

Он всё ещё держал её за локоть. Она не отстранялась. В коридоре снова стали слышны голоса Глеба и Ульяны — те всё ещё были в спальне, Артём, видимо, тоже с ними, они ничего не заметили. Для них прошло несколько секунд. Для Евгении — вечность. Для Ивара, кажется, тоже.

***

В коридоре всё ещё пахло ландышем, но теперь запах казался тяжелее — не сладковатым, а горьким, как полынь. Или это просто нервы.

Глеб первым начал спускаться по лестнице. Ступени стонали под его весом, но теперь этот стон звучал иначе — не предупреждающе, а угрожающе. Дом был разбужен. Дом знал, что они вторглись туда, куда их не звали.

— Она теперь не остановится, — сказала Ульяна, когда они сошли в холл. — Пока мы здесь, она будет защищать то, что ей дорого.

— Значит, надо быстрее закончить, — ответил Ивар.

Они вошли в гостиную. Камин, забитый листвой. Остов дивана. Всё было как прежде — и всё было не так. Воздух стал плотнее, тяжелее. Он давил на плечи, заставлял дышать глубже и реже. Свет, проникавший сквозь грязные окна, потускнел, хотя солнце ещё не зашло, в комнате сгущался сумрак.

Ульяна остановилась у окна. Ей показалось, или стекло изнутри запотело? Она подошла ближе — и замерла. На стекле, выходящем на озеро, проступили следы. Не снаружи — изнутри. Как будто кто-то прижал ладонь к стеклу, а потом медленно провёл пальцами вниз. Пять тонких линий, заканчивающихся капельками влаги. Следы были свежими, вода ещё не успела собраться в капли и стечь вниз.

— Здесь кто-то был, — сказала она. — Только что.

Евгения обернулась. Её лицо всё ещё было бледным после зеркала, но взгляд стал цепким.

— Может, конденсат, — сказала она. — Перепад температуры.

В этот момент на стекле появился новый след. Они видели это все одновременно: невидимый палец коснулся стекла изнутри и медленно пополз вниз, оставляя за собой влажную дорожку. Звук был тихим — не скрип, а влажное, чавкающее «вжжж», как будто по стеклу проводили мокрой тряпкой. За первым пальцем последовал второй. За вторым — третий. Невидимая рука спускалась по стеклу — медленно, как будто давая им время рассмотреть каждую деталь.

Никто не двинулся с места. Никто не закричал. Они просто стояли и смотрели, как чьи-то пальцы выводят на стекле дорожки влаги, одну за другой, пока на окне не осталось пять параллельных линий, заканчивающихся у самого подоконника. Словно кто-то провёл ладонью сверху вниз, прощаясь, или предупреждая.

— Это не конденсат, — тихо сказал Артём.

— Я уже поняла, — ответила Евгения.

Ульяна поднесла руку к стеклу, но остановилась в сантиметре.

— Не трогай, — предупредил Глеб.

— Я и не собираюсь.

Она отдёрнула руку. Следы оставались на стекле — пять влажных линий, и каждая из них начинала подсыхать по краям, но оставалась тёмной в центре. Как будто кто-то оставил отпечатки и теперь стоял где-то рядом — может быть, за их спинами, может быть, прямо между ними.

А потом время треснуло. Это случилось без предупреждения. Просто в какой-то момент воздух в комнате дрогнул — как дрожит марево над горячим асфальтом — и всё изменилось. Первым это заметил Глеб.

Он стоял у камина и вдруг понял, что камин не забит листвой. В нём горел огонь — настоящий, живой, с потрескиванием и запахом берёзовых дров. Он перевёл взгляд на пол — истлевший ковёр исчез, под ногами лежал тёмно-красный, с вытканными цветами, чистый и яркий, будто его только вчера постелили. Окна были целы, и сквозь них лился солнечный свет — тёплый, летний. На подоконнике стоял цветок. Пахло не плесенью, а свежей выпечкой и ландышами — живыми, растущими в саду.

— Что происходит? — голос Ульяны дрогнул.

Она смотрела на диван. Не на остов с ржавыми пружинами — на настоящий диван, обитый тёмно-зелёным бархатом, с вышитыми подушками. На спинке лежала недошитая детская рубашка — маленькая, с вышитым воротом, с воткнутой в ткань иголкой.

В комнате кто-то был. У окна, спиной к ним, стояла женщина в белом платье. Она держала на руках ребёнка — мальчика лет трёх, светловолосого, в матроске. Мальчик смеялся и тянулся пухлыми пальцами к нитке жемчуга на шее матери. Женщина наклонялась к нему, позволяя трогать бусины, и что-то тихо говорила, слов было не разобрать, только интонация: тёплая, ласковая, убаюкивающая.

Вера. Настоящая. Живая.

— Это невозможно, —