Призраки Белого Мыса - Олеся Павлова

Глеб задержался в дверях детской — той, что осталась за спиной.

— Идём, — сказала она. — Здесь больше нечего смотреть.

Они вышли из детской и закрыли дверь. Запах ландыша остался позади, но не исчез, просто затаился, как и всё в этом доме. Они переглянулись и, не сговариваясь, двинулись обратно по коридору. Дверь спальни оставалась приоткрытой — так же, как они её оставили.

В спальне всё оставалось на своих местах: кровать с провалившимся матрасом, трюмо с треснувшим зеркалом. Портрет висел на стене. Но лицо Веры изменилось.

Она больше не улыбалась. Губы были плотно сжаты, брови сведены, а глаза — те самые глаза, которые следили за каждым, кто входил в комнату, — теперь смотрели с яростью. Холодной, неподвижной, нечеловеческой яростью. Так смотрят не на гостей. Так смотрят на врагов.

— Она знает, — прошептала Ульяна. — Знает, что мы здесь.

Глеб смотрел на портрет и чувствовал, как что-то сжимается у него в груди. Дело было не в том, что лицо изменилось, — в конце концов, они уже видели, как картина реагирует на присутствие живых. Дело было в другом. Вера не просто злилась. Она защищалась. Они вторглись в детскую — в самое дорогое, что у неё осталось. И разбудили то, что лучше было не трогать.

— Уходим, — сказал он. — Детскую больше не открывать.

Никто не спорил.

***

Глеб задержался у портрета, Ульяна что-то записывала в блокноте. Евгения прошла чуть дальше по коридору и остановилась у следующей двери.

— Здесь ещё одна комната, — сказала она.

Дверь была закрыта, но не заперта. Евгения толкнула её — петли скрипнули, но поддались. Внутри было темно и пахло пылью, но к этому запаху примешивалось что-то ещё — сладковатое, приторное. Ландыш. Здесь он чувствовался сильнее, чем в других комнатах, как будто источник находился где-то рядом.

Она посветила фонариком и поняла, что это малая гостиная. Небольшая комната с низким потолком и единственным окном, выходящим на озеро. Мебель здесь сохранилась лучше, чем в других помещениях: диван с резной спинкой, маленький столик, этажерка с книгами. И зеркало. Оно стояло в углу, прислонённое к стене — высокое, в человеческий рост, в раме тёмного дерева. Рама была украшена резными цветами — ландышами. Тонкие стебли, колокольчики, листья. Работа тонкая, почти ювелирная. Но дело было не в раме. Дело было в стекле. Оно было чистым. В доме, где всё покрылось многолетней пылью и плесенью, где окна были мутными от грязи, а стены — тёмными от сырости, зеркальное стекло сияло. Ни пылинки, ни пятнышка, как будто его только что протёрли.

— Странно, — пробормотала Евгения.

Она подошла ближе. Отражение было чётким, слишком чётким для старого зеркала. Она видела каждую деталь: растрёпанные короткие волосы, бледное лицо, круги под глазами, воротник куртки, который она забыла поправить. Она подняла руку — отражение подняло руку. Она опустила — отражение опустило. Но с задержкой, на долю секунды позже. Она замерла, сделала шаг вправо. Отражение шагнуло вправо но не сразу, а через крошечную паузу, как будто женщина в зеркале сначала обдумывала, стоит ли повторять это движение.

— Что за чёрт, — прошептала Евгения.

Она оглянулась на дверь, Ивар стоял в коридоре, Глеб и Ульяна всё ещё были в спальне. Она снова повернулась к зеркалу и вздрогнула. Женщина в отражении не шевелилась. Евгения стояла, подавшись вперёд, с приоткрытым ртом. А её отражение замерло в прежней позе — руки по швам, лицо спокойное. И смотрело на неё. Не повторяло её движений — смотрело. Само по себе.

— Эй, — сказала Евгения.

Губы отражения дрогнули, словно женщина в зеркале хотела что-то сказать, но не могла. Евгения почувствовала, как по спине пробежал холодок — не от страха, а от ощущения неправильности происходящего. Так не бывает, этого не может быть.

Она резко обернулась, чтобы позвать Ивара, — и замерла. В дверях никого не было.

Коридор был пуст, Ивар исчез, голоса Глеба и Ульяны, только что звучавшие из спальни, стихли. Тишина стала абсолютной — той самой ватной тишиной, которая давила на уши и не пропускала ни звука.

— Ивар? — позвала она.

Ответа не было. Она снова повернулась к зеркалу — и обмерла. В отражении комната изменилась. Она больше не была пустой и пыльной. Диван был накрыт светлым покрывалом, на столике стояла ваза с ландышами, а в кресле у окна сидела женщина в белом. Та самая. Вера. Она не стояла за плечом — она сидела в кресле, как хозяйка, принимающая гостью. И смотрела прямо на Евгению.

— Ты пришла, — сказала она. Голос был тихим, но Евгения услышала его не ушами — он прозвучал прямо в голове, минуя слух. — Я ждала.

Евгения попыталась отступить, но ноги не слушались. Что-то держало её на месте — не физическая сила, а оцепенение, которое сковывало мышцы и не давало двинуться. Она смотрела в зеркало и не могла отвести взгляд. Вера поднялась из кресла. Она двигалась плавно, как под водой, и с каждым шагом её лицо менялось. Улыбка исчезла. Глаза потемнели. Черты заострились, и на секунду Евгении показалось, что перед ней не женщина, а что-то другое — что-то древнее, голодное, лишённое всего человеческого.

Женщина подняла руку — тонкую, бледную, с длинными пальцами — и прижала ладонь к стеклу с той стороны. Раздался звук — не стук, а влажное, чавкающее прикосновение, как будто ладонь была мокрой.

Ладонь Веры с той стороны стекла не запотела. Евгения смотрела на неё и понимала: это не отражение, не иллюзия. Там, за стеклом, существует пространство с другой температурой и другими законами. Она видела тонкие голубые линии вен под фарфоровой кожей — удивительно чётко, как на анатомическом препарате инъекции. Но вены были пусты. Там не текла кровь. Там шевелились те самые тонкие белые нити, которые она когда-то видела в микроскоп, — нити заполнили сосуды Веры, пульсировали в такт ударам её, Евгении, сердца.

«Ты сильная, — сказала Вера из зазеркалья, и её голос вибрировал в пломбах зубов Евгении, в костях черепа. — Ты будешь гореть долго. Но сначала... я хочу посмотреть».

И стекло под ладонью Веры пошло трещинами, словно лёд, и из этих трещин полезли те самые, уже видимые глазом без микроскопа, мокрые белёсые нити, тянущиеся к её лицу.

— Дай мне руку, —