Призраки Белого Мыса - Олеся Павлова
— Пять строк, — констатировала она. — Нас пятеро. Он готовится. Не убивает — именно готовится.
— К чему? — спросила Ульяна.
Евгения покачала головой.
— Не знаю. Но если бы он убивал, строки были бы уже заполнены.
Глеб переглянулся с Иваром — тот едва заметно кивнул, — и вдруг Ульяна присела на корточки у самого лаза. Луч её фонарика высветил на земляном полу то, чего секунду назад там не было: цепочку следов. Босых, лёгких, едва касающихся земли. Они уходили от пролома к лазу и дальше, в черноту. Маленькие, изящные, явно женские — и они светились. Слабо, голубовато, точно гнилушки.
— Вера, — тихо сказала Ульяна. — Она забрала его.
Евгения опустилась рядом, всмотрелась в следы.
— Они живые, — сказала она. — Смотри: гаснут.
И правда: свечение угасало на глазах, словно время стремительно стирало отпечатки. Через несколько секунд от следов остались лишь едва заметные тёмные пятна, а потом исчезли и они.
Глеб посмотрел на лаз. Оттуда тянуло холодом — не осенним, не подвальным, а глубинным, древним. И сладковатым запахом ландыша.
— Идём, — сказал он. — Сейчас.
Никто не стал возражать. Все понимали: оставить Артёма там, внизу, нельзя. Даже если «там» — уже не совсем их реальность. Даже если они сами могут не вернуться.
Глеб первым шагнул к лазу. Луч фонарика утонул в черноте. Где-то там, в глубине, снова мелькнул бледный голубоватый огонёк — и погас.
— Держимся рядом, — сказал он. — Что бы ни увидели.
И полез вниз.
***
Первый вдох внизу дался с трудом — не потому, что воздуха не хватало, а потому, что он был другим. Холодным, плотным, с явственным привкусом глины и чего-то ещё, минерального, древнего, словно они залезли не в подвал, а в трещину между геологическими эпохами. Запах ландыша пока не чувствовался, ощущалась только сырость, спрессованная веками, и слабый металлический оттенок, как от воды, которая слишком долго просачивалась сквозь породу.
Глеб выпрямился, едва не задев головой низкий свод, и понял, что дышит через раз, грудную клетку сдавило, будто он оказался на глубине вдвое большей, чем был на самом деле. Луч фонарика ушёл в темноту и не вернулся: стены терялись где-то далеко, а может, их и вовсе не было.
Сзади замерли остальные. Ульяна стояла, прижав ладонь к солнечному сплетению, — жест, который Глеб уже видел однажды, когда в прошлом выезде она надышалась дымом от костра и не хотела показывать, что ей плохо. Евгения дышала ртом, короткими частыми глотками, и сама, кажется, этого не замечала. Ивар стоял, чуть покачиваясь с пятки на носок — единственный признак того, что ему не по себе. Глеб заметил это краем глаза и ничего не сказал. Ивар всегда справлялся сам.
— Все целы? — спросил Глеб негромко.
Никто не ответил, но он и сам видел: целы. Однако тишина здесь была не просто отсутствием звуков — она была отдельным присутствием, и когда Глеб шагнул вперёд, ему показалось, что темнота всколыхнулась и отступила ровно на полшага, сохраняя дистанцию. Он повёл фонариком перед собой и заметил, как луч цепляется за что-то в воздухе — не за пыль, не за туман, а за саму темноту, которая здесь была почти осязаемой. Он провёл ладонью перед лицом, и она коснулась чего-то прохладного, влажного, ускользающего.
— Она здесь, — тихо сказал Ивар. Это не было вопросом.
Глеб кивнул. Он не видел и не слышал, но чувствовал: присутствие есть. Не фигура, не голос, просто разлитое в воздухе знание, что они тут не одни. Он двинулся дальше, и под ногами захрустело. Луч выхватил на земляном полу сухие сморщенные лепестки ландыша. Они устилали дорожку, которая уходила вглубь, в темноту, словно кто-то просыпал их торопливо, на ходу, и они так и остались лежать здесь навсегда.
— Ведёт, — прошептала Ульяна.
— Или заманивает, — добавила Евгения.
Глеб не ответил. Он пошёл по лепесткам, и с каждым шагом давление в груди нарастало — не физическое, скорее ощущение, что ты спускаешься всё глубже, хотя пол под ногами оставался ровным. Дорожка привела к арке из грубого камня, за которой открылась небольшая камера. В центре стоял стол. На столе горела керосиновая лампа. Рядом лежала раскрытая тетрадь. Больше в камере никого не было.
Глеб шагнул внутрь. Воздух здесь был другим — не застоявшимся, а словно потревоженным только что. Ему даже показалось, что он уловил слабый, почти невидимый глазу, след тепла, оставленный тем, кто вышел отсюда за мгновение до его прихода. Он подошёл к столу, посмотрел на тетрадь в кожаном переплёте и раскрыл первую страницу. Почерк был изящный, но неровный — так пишет человек, который сначала долго не брал в руки перо, а потом уже не мог остановиться. Выцветшие коричневатые чернила складывались в слова.
«12 мая 1908 года.
Сегодня я впервые увидела его без мундира. Он стоял в саду, у старой яблони, и смотрел на озеро. Был вечер, солнце садилось за сосны, и вода казалась расплавленным золотом. Я подошла сзади, хотела окликнуть — и не смогла. Что-то остановило меня. Может быть, то, как он стоял: неподвижно, спокойно, будто врос в эту землю и стал её частью. Я подумала тогда: вот человек, который никуда не уйдёт. Вот человек, с которым можно строить дом.
Он обернулся — и улыбнулся. И я поняла, что этот дом уже построен. Ещё без стен, без крыши, без единого гвоздя — но уже настоящий. Потому что дом — это не дерево и не камень. Дом — это когда тебя ждут.»
«15 октября 1911 года.
Митеньке сегодня исполнился год. Он сделал первые шаги — от кроватки до окна, целых пять шажков, и я плакала от счастья. Павел смеялся и говорил, что я слишком впечатлительная. А я смотрела на них — на мужа, на сына — и думала: Господи, за что мне всё это? За что такое счастье?
Иногда мне страшно. Не за себя — за них. Если с ними что-то случится, я не переживу. Я знаю, что нельзя так думать. Это называется суеверием, и батюшка в прошлое воскресенье говорил в проповеди, что страх за близких — это тоже проявление маловерия. Но я всё равно боюсь.