Призраки Белого Мыса - Олеся Павлова

— Пульс слабый, но ровный. Реакция на свет есть, — она посветила фонариком в глаза, и зрачки медленно, неохотно сузились. — Он в сознании, просто глубоко внутри себя.

Глеб присел напротив.

— Артём, ты меня слышишь?

Артём слышал щелчок.

Этот звук он узнал бы из тысячи — характерный металлический щелчок затвора старого «Зенита». Короткий, чёткий, с лёгким эхом. Так щёлкал отцовский фотоаппарат, когда Лена нажимала спуск. Так щёлкал он в её руках на опушке, за секунду до того, как она сказала: «Ты теперь навсегда».

Он открыл глаза. Он был ещё там — в полуяви, полусне, где Вера показывала ему сестру. Но сквозь эту пелену он слышал чьи-то голоса, чувствовал прикосновение к запястью. Кто-то светил фонариком в лицо. Кто-то звал его по имени.

Щелчок повторился. Артём повернул голову — медленно, с трудом, будто шея затекла. В углу камеры, у самого лаза, мелькнула вспышка. Короткая, как от старой фотовспышки. Он увидел женскую тень с фотоаппаратом в руках. Тень подняла камеру, навела на него, и затвор щёлкнул снова.

— Лена, — прошептал он.

Но тень уже истаяла. В камере было темно и тихо. Только капала вода. И Евгения держала его за запястье, считая пульс. Артём смотрел в угол, где только что была вспышка, и молчал. Он не знал, что это было — морок, посланный Верой, или дом просто ворошил его память, как ворошат угли в костре, чтобы не погасли.

Прошло несколько секунд, прежде чем взгляд Артёма сфокусировался. Он посмотрел на Глеба, и в его глазах плескалось что-то незнакомое — не страх, не боль, а отчаянная, голодная надежда.

— Она приходила, — голос Артёма звучал чужим, хриплым, будто он молчал несколько дней. — Вера. Она стояла здесь и смотрела на меня. Долго, очень долго.

Ульяна, замершая у входа в камеру, резко втянула воздух.

— Что она сказала? — спросил Глеб.

Артём облизал пересохшие губы.

— Она описала мою сестру. Шрам на левой руке, родинку за ухом. Сказала, что я могу её увидеть. Не здесь — в другом месте. Если останусь.

Артём зажмурился, потряс головой, словно пытаясь вытряхнуть из глаз остатки чужого наваждения. В висках ещё стучал щелчок затвора — резкий, металлический. Он поднял ладонь к лицу, растёр лоб, скулы... и вдруг замер. Пальцы дрогнули и застыли в воздухе.

— Я видел её, — сказал он медленно, уже без надежды, с каким-то новым, стеклянным недоумением. — Только что. Вот здесь, — он коснулся лба. — Лена стояла с «Зенитом», я видел каждую чёрточку. А теперь...

Он снова попытался вызвать картинку — и не смог. Перед внутренним взором было серо. Размытый силуэт с фотоаппаратом, знакомый поворот плеча, но лицо — пустое пятно, как выжженный кислотой фрагмент фотографии.

— Лица нет, — выдохнул он. — Я не помню её лица. Вообще.

В подвале повисла тишина, плотная, как вода. Артём посмотрел на свои руки, всё ещё сжимавшие невидимую камеру, и разжал пальцы — медленно, будто выпуская что-то, что уже утекло.

— Она сказала, что я могу её увидеть. Я увидел. А потом... — он запнулся, подбирая слово, — ...камень вынул.

Ивар переглянулся с Глебом. Стало понятно: Вера обещала встречу, но плата за вход была списана вперед. В подвале стало тихо. Глеб слышал только дыхание — своё, частое, и остальных, замерших в ожидании. Где-то в глубине упала капля, и эхо от неё прокатилось гулко и протяжно.

— Твоя сестра, — медленно произнёс Глеб. — Та, что пропала двенадцать лет назад. Вера знала о ней.

— Она не просто знала, — Артём пошевелился, попытался сесть прямее, и Евгения поддержала его под локоть. — Она показала мне её. На опушке. С фотоаппаратом. Точь-в-точь как в тот день. Я почти пошёл за ней.

— Это ловушка, — негромко сказал Ивар. — Она даёт тебе то, что ты хочешь увидеть.

— Я понимаю, — Артём посмотрел на него с мучительной ясностью. — Всё понимаю. А если есть хоть малейший шанс? Если она действительно может...

— Не может, — отрезала Евгения, но её голос дрогнул. — Мёртвые не возвращаются, Артём. Это единственный закон, которому я верю.

— А если есть другие законы? — спросил он.

Никто не ответил. Глеб поднялся и подал Артёму руку.

— Идём. Выбираемся отсюда. На сегодня хватит.

Артём помедлил, потом ухватился за его ладонь и тяжело встал. Его шатало, и он держался за стену. Глеб в последний раз оглядел камеру: тюфяк, цепи и следы на полу — босые, лёгкие, ведущие от стены к тому месту, где сидел Артём. Они ещё слабо светились и гасли на глазах, будто время стирало их.

— Следы ведут в лаз, — сказала Ульяна. — Больше некуда.

Глеб кивнул. Но сейчас он думал не о лазе. Он думал о том, что Артём едва не остался здесь навсегда. И о том, что каждому из них Вера может предложить что-то, от чего невозможно отказаться.

— Уходим, — повторил он.

Они двинулись к лестнице. Подъём дался тяжелее спуска — тело налилось свинцовой усталостью, а воздух наверху казался разреженным после плотной подвальной атмосферы. Глеб выбрался первым, помог Ульяне, потом Евгении, а Ивар вывел Артёма, поддерживая под локоть.

***

Апрель 1913 года. Усадьба «Белый Мыс».

Две недели после похорон Митеньки.

Сад за окном гостиной умирал от запустения, и Вера ничего не делала, чтобы его спасти. Раньше она знала каждое дерево, каждый куст, каждую клумбу. Павел шутил, что она помнит их в лицо. Он вообще много шутил — негромко, без пафоса, вставляя свои замечания куда-то между делом, и Вера не всегда сразу понимала, что это шутка, а когда понимала — он уже говорил что-то другое. Она скучала по этому больше всего: не по его словам, не по его прикосновениям, а по тому, как он смотрел на неё, когда думал, что она не видит. Он смотрел на неё так, будто всё ещё не верил, что она согласилась выйти за него.

Теперь она сидела у холодного камина и перебирала жемчуг. Нитка была длинная, бусины — молочно-белые, с едва заметным розоватым отливом, если смотреть под определённым углом. Паша привёз этот жемчуг из Петербурга — не на годовщину, не на день рождения, а просто так. Он