Не совсем так - Полина Олеговна Крайнова

– Как тебе школа? – Надо же что-то спрашивать, ненавижу тишину.

Он ухмыляется:

– Это временное явление. Честно говоря, я абсолютно не планирую надолго задерживаться на этой ступеньке. Но дети мне нравятся больше взрослых. В них тоже уже полно гнильцы, но они ещё не очень умеют её скрывать, и это как-то честнее.

Неожиданно. Ни тебе «цветы жизни», ни «наше будущее». Хотя, наверное, я понимаю. И говорю:

– Мне сегодня мальчик без зазрения совести сдал своего соседа по парте с его глупой матерной записочкой. Прямо выкрал у него из портфеля и принёс мне улику. Да, пожалуй, так. Взрослые делают это прикрываясь какими-то мотивами, оправданиями. А дети – на чистом энтузиазме. Вообще, мне кажется, материться так нелепо могут только третьеклашки и телефонные мошенники.

Он смеётся и смотрит на меня с любопытством. Наклоняет голову набок игриво:

– А с тобой будет повеселее в этой поганой школе.

– Подвезти тебя? – произношу быстрее, чем успеваю подумать, как это будет выглядеть.

Он улыбается и кивает. Чувствую себя, будто в шахматах сделала глупость и мучительно долго ждала, чтобы убедиться: соперник не заметил.

Ну и здорово, ну и хорошо, не хочу домой.

Мы идём к машине, и я думаю, что, наверное, кажусь людям смелей, чем есть. На самом деле я сама ведь удивляюсь, откуда берётся наглость на такие вот предложения, на все эти штуки, которые я говорю неожиданно для себя самой. Всё это ведь просто потому, что говорю я быстрей, чем думаю.

Он открывает дверь, садится, захлопывает – всё это очень уверенно, как в такси, а не: «Ой, извините, спасибо, не надо, я как-нибудь сам, ну хорошо, спасибо, спасибо».

Почему я даже не подумала: вдруг он маньяк? Почему он не подумал, что я маньяк? Ведь даже не попытался отказаться!

– Откуда машина у такой молоденькой девушки?

– Угнала, а хозяина съела. Страшно?

Он резко поворачивается ко мне, наваливается на подлокотник и придвигается совсем близко, так что, оцепенев от ужаса, я вижу лунные кратеры его радужек.

– Нет. – Он так же резко садится обратно, как ни в чём не бывало.

Выдыхаю застрявший в горле воздух. Вот это контрастный душ! Что ты такое, кареглазый?

Мне не хочется, чтоб он видел, до чего сильно напугал меня, хотя вряд ли мне удалось это скрыть хоть капельку. Открываю сумку и снова ищу что-нибудь – выигрываю время, чтобы взять себя в руки. Нахожу, например, утренние леденцы. Будешь? Будет. Фантик, не спросив, по-свойски оставляет в кармашке двери.

До адреса, который он назвал, сорок минут езды. До моего дома ещё столько же. Пристегните ремни. У меня такое чувство, будто происходит что-то очень важное, мне хочется почему-то всё запомнить, всё одновременно ускорить и замедлить.

– Три самых важных факта, которые о тебе нужно знать.

– Вот это подход! – Он ухмыляется и закусывает губу. – Ну хорошо. Давай даже пять. Первое: любимая книга – «Двенадцать стульев». Второе: я стану великим актёром. Третье: перееду в лучший на свете город Лос-Анджелес. Четвёртое: я не даю второго шанса. И пятое: ненавижу кинзу.

– Кинза действительно входит в пять самых важных вещей?

– Ненависть к кинзе определяет меня как личность. Кинза odium ergo sum[1].

Восторг! Ну просто восторг! Какая умопомрачительная, какая великолепная чушь!

– Как ты стала училкой?

– Ничего интересного. С детства нравилось в школу играть. Но я даже не стала ещё. А ты, получается актёр, да?

– Выпускник Высшего театрального училища имени незабвенного Михаила Семёновича Щепкина к вашим услугам.

– Ну и скоро ли ты станешь великим?

Чувствую плечом чуть затянувшуюся паузу. Отвечает тоном, совсем не соответствующим моему ироничному вопросу, как будто уже не в первый раз приходится говорить очевидное, как будто трёхлетке объясняет, что не надо трогать плиту:

– Мы не шутим об этом. Ясно?

– Ясно.

– Я закурю?

Вообще-то, я не курю в машине, я в принципе нечасто курю. Но говорю «ага», потому что хочется как-то загладить эту неловкость, эту свою дурацкую насмешку в голосе. Ну ведь и правда, с такой уверенностью, с таким подходом разве можно не стать великим?

Он закуривает и продолжает уже прежним тоном:

– Есть один проект, на который я ставлю, скоро кастинг. У меня работает там один знакомый, и звучит это всё довольно перспективно. В любом случае это вопрос времени. – Я чувствую, что он расслабляется, садится удобней в кресле, как будто оно уже и не совсем автомобильное, а вполне себе прикаминное солидное кресло. – Видишь ли, я всегда знал, что получится. С самого детства все говорили, что мне нужно на сцену, вот сколько себя помню. В три года я уже читал наизусть Маршака на табуреточке. В шесть сам мастерил себе костюмы из того, что находил дома. Я шил, сам, представляешь? Устраивал целые спектакли, с разными ролями, с переодеваниями. Я сделал костюм Колобка из подушек и пододеяльника. На мою «Красную шапочку» приглашали соседей. Абсолютно все видели, что я буду актёром! Кроме родителей.

Я слышу недобрую нотку в последних словах, но не могу не спросить:

– А родители?

– А родители… А родители отдали меня в спорт.

– Ого, в какой?

Смотрит на меня, как будто я сказала что-то странное:

– В другой раз. А кто твои родители?

– Эм… мама бухгалтер, папа… – Я мнусь, думая, как лучше ответить, и улавливаю растущее любопытство:

– Так-так?

– Последний раз, когда я спрашивала, официальной версией была строительная фирма.

– Давно он ушёл?

– Даже не знаю точно… В мои четыре он точно ещё жил дома. У него тогда была автомастерская, он брал меня на работу. Потом начались постоянные командировки. К моменту, как я пошла рисовать, это значит в шесть, он уже появлялся раз в месяц на несколько дней.

– Ждала его?

– Не то слово! Мама сделала мне веревочки в коридоре вдоль стен, такие, знаешь, как белье сушить, только вдоль стен. И я делала на них галерею, весь месяц, вешала туда новые рисунки. Папа приходил, покупал билет за настоящие деньги… – смущаюсь вдруг. Нужно ли ему моё такое личное? –  В третьем классе появился отчим.

– И ты его, конечно, ненавидишь?

– С отчимами не бывает по-другому, да? Почему ты спрашиваешь?

– Просто хочу знать, кто ты.

Интересовало ли раньше кого-то, кто я? Мой первый парень закатывал глаза, когда я говорила о семье, и просил его не грузить.

Но Ян спрашивает так, будто важно каждое