Противоденствие - Томас Пинчон

Цып Противолет и Дарби Сосунг продавливали нагую женщину,

— И-и чем пышней, тем лучше! — как того требовал Дарби на каждом их сборище adhoc по этому вопросу, отчего на устах Линдзи Носверта набрякало порицанье, к сему времени едва ль не раздумчивое.

— Сосунг, Сосунг... ваш список взысканий растет с обескураживающе головокружительным ускореньем.

— И все они до единого — просто ятая бортовая политика, — попенял Дарби, покрасневши и нахмурившись.

Поскольку голос у него изменился, его чарующе непокорный тон, некогда сносный, помрачнел до чего-то пообдуманней и — до этой степени — тревожнее. Некогда бодрый маскотт сместился от политической невинности через краткий период подростковой неуверенности к такому недоверию к власти, что подступало к самим отрогам Нигилизма. Сослуживцы его, даже Цып Противолет, на чье чувство юмора всегда можно было положиться, ныне продолжительно размышляли, прежде чем изречь самую обыденную шутку в поле слышимости Сосунга, паче чаяния он обидится.

В вопросе выбора носовой фигуры Рэндолф Сент-Космо продолжал выдвигать Национальную Птицу — как выбор безопасный и патриотичный. Что же касалось Майлза Сплошалла, то ему было безразлично, что представляет собой носовая фигура, лишь бы это было что-нибудь съедобное — а Линдзи, как бы оскорбленный мирскою природой выбираемого, как обычно, настаивал на чистой абстракции.

— Один из Платоновых полиэдров[78], быть может.

— Этот мужлан, — хмыкал Дарби, — никогда не вытаскивал свое «чучелко» ни для чего, только пописать, на что спорим!

— И спорить тут нечего! — презрительно фыркал Цып.

Разногласия из-за носовой фигуры, поначалу не глубже того, что могут диктовать различные декоративные вкусы, стали озлобленны и сложны, быстро достигши такой напряженности, что поразила их всех. «Взбрыкивали» старые обиды, находились предлоги обменяться толчками и, нередко, ударами. В районе расположения камбуза возникла табличка, набранная очень крупными «кларендонами».

Тем не менее они и дальше двигались в очереди и бормотали, украдкой добывали плюхи с палец толщиной из спаржевого мусса, Гумбо по-Креольски или репного пюре, всякий раз, когда полагали, будто Сержант Корабельной Полиции не смотрит, — не есть вообще-то, а исподтишка метать друг в друга, надеясь на ответ. Майлз Сплошалл, Судовой Интендант, смотрел на это в искреннем изумлении.

— Цумбледи бонгбонг, — поощрительно выкрикивал он, когда летала пища. — Вамбл, вамбл!

Скитаясь коридорами призрачного, Майлз уже начал все больше тревожить своих сослуживцев. Трапезы слишком уж часто выливались в проявление глубокой, даже смертельной неопределенности, в зависимости от того, куда в тот день Майлз наведывался в рассуждении добыть ингредиенты. Порой стряпня его бывала чистейшим cordonbleu[79], иногда была несъедобной из-за отклонений духа, чья полярность что ни день никогда не бывала вполне предсказуема. Не то чтоб Майлз преднамеренно старался портить суп или жечь мясные рулеты — настолько его заносило редко, он больше склонялся к упущеньям по забывчивости либо неверным прочтеньям количества и расчета времени.

— Если и существует необратимый процесс, то это стряпня! — наставлял его Офицер по Термодинамике Цып Противолет, имея в виду принести пользу, хоть неизбежно и в некоторой ажитации. — Нельзя разжарить индейку или отмешать назад неудавшуюся подливу — каждому рецепту присуще время, и пренебрегают им на собственный страх и риск.

Иногда Майлз отвечал:

— Спасибо, Цып, это мудрый совет... парни... вы так поразительно терпеливы со мной, и я постараюсь исправиться как только смогу, — и порой вскрикивал: — Ей-метатрели блибфлотского цепа! — неистово помавая поварским колпаком, а лицо его освещалось загадочной улыбкой.

Единственным едоком в этом обществе, кто никогда не страдал от разочарования, однако, был Пугнакс, чью диетическую привередливость Майлз, вне зависимости от своих настроений, неизменно уважал. Вместе с рядом человечьих предпочтений, куда включались винтажные «Шампани», рагу из водяной черепахи и спаржа-олландэз[80], Пугнакс настаивал, чтобы разные блюда ему подавали на разных тарелках, кои должны быть из костяного фарфора определенного возраста и удостоверенного происхождения, что придавало новую весомость выражению «чушь собачья».

В С. Ш. А. уже почти наступило Четвертое июля, а это значило, что сегодня ввечеру по инструкции и тут должно, хочешь не хочешь, состояться бортовое празднество.

— Свет и шум, лишь бы мы скакали дрессированными бабуинами, — мнение Дарби.

— Любой мало-мальски образованный человек, — возмутился Линдзи, — знает, что фейерверк Четвертого июля — патриотический символ достопримечательных эпизодов военного подрыва в истории нашей нации, полагаемого необходимым для поддержания целостности американской отчизны против угроз, выдвигаемых со всех сторон помраченно враждебным миром.

— Подрыв без цели, — провозгласил Майлз Сплошалл, — есть политика в ее чистейшей форме.

— Если не побережемся, — высказался Научный Офицер Противолет, — публика станет путать нас с Анархо-синдикалистами.

— Самое время, — буркнул Дарби. — Я считаю, сегодня вечером надо устроить салют в честь бомбы на Сенном рынке, будь она благословенна, поворотного пункта в американской истории и единственного способа, каким рабочий люд, может, и добьется честного к себе отношения в условиях этой жалкой экономической системы — посредством чудес химии!

— Сосунг! — пораженный Линдзи Носверт, с трудом стараясь сохранить самообладание. — Но это же отъявленный антиамериканизм!

— Йиххююххх, и ваша мамаша тоже Пинкертон.

— Ах вы, мелкий коммунистический.

— Вот бы знать, о чем они спорят, — пожаловался Рэндолф Сент-Космо никому в особенности. Быть может, в сей глухомани — ветру.

Однако сегодняшняя вечерняя пиротехника свелась в итоге не только к простому взрыванию. Пока одна за другой их яростные свечи оглушительно распускались над разрушенным вулканом, Майлз пригласил общество рассмотреть — в тонах неотложности, какие они редко от него слышали, — природу подъема ракеты, в особенности — то невидимое продолжение зримого следа после того, как выгорает ракетное топливо, однако не успеет еще запальный фитиль поджечь сам фейерверк: это подразумевало мгновенье непрерывного движения вверх, в темном небе, линейный континуум точек незрим, но он там наличествует, сразу перед тем, как огни возникают сотнями.

— Хватит, хватит! — Дарби, комически хватаясь за свои уши, — звучит китайской грамотой!

— Они фейерверки и изобрели, — согласился Майлз, — но что это сообщает вам о траекториях ваших собственных судеб? Кто-нибудь ответит? Думайте, треплётчики, думайте!

Близился час великого эксперимента на другой стороне мира. С подветренной стороны разломанного вулкана собирались запахи не вполне кухонные, как будто некой продолжительной химической процедуре то и дело не удавалось предоставить недвусмысленный результат. Чихали и вспыхивали электроды, а громадные обмотки трансформаторов мучительно ныли едва