Окно с видом на счастье - Наталья Игоревна Соснина

Саша, подняв голову от тетрадок, крикнул в ответ:

— Пап, я занимаюсь!

— Иди сюда, говорю!

Потягиваясь до хруста в занемевших плечах, Саша вышел на кухню. Отец кивнул куда-то в сторону двора:

— К этой, что ли, красотке ты каждую ночь шастаешь?

Саша выглянул в окно и увидел Катю, которая выгуливала свою Малышку в маленькой рощице ранеток возле голубятни. Собачка нюхала что-то в траве, а Катя стояла, глубоко засунув руки в карманы драных джинсов, отчего они сползли ниже пупа, открыв полоску смуглого, совсем чуть-чуть округлого животика. Под майкой—«алкоголичкой» все так же явно, как и в их первую встречу, не было ничего похожего на белье.

Слегка покраснев, Саша кивнул. Отец, одобрительно цокнув языком, авторитетно произнес:

— Хороша девка, ох, хороша!

— Па-а-а-ап… — смущенно протянул Саша.

— А чего «пап», чего? — засмеялся отец. — Все правильно, молодец! Чем тебе еще заниматься, в твоем-то возрасте? Ты деньги бери, сынок, знаешь, где…

— Нет, отец, спасибо, не надо, — ответил Саша: тема для него была больная.

— А как с девчонкой без денег-то куролесить? — удивился тот.

— Да пап, не надо мне ничего!

— Сам смотри, сынок, — вздохнул Леонид Иванович и, помолчав (видно, давно хотел сказать, да не решался), добавил: — Ты уж учебу-то не бросай только…

— Нет, что ты! Все в порядке, папа, — испугался Саша. — Ты не волнуйся!

Когда его в 1991 году отчислили с четвертого курса, отец, не сказав ни слова упрека, слег с инсультом. Хорошо, что Корольков—младший уже кое-что понимал в этом и вовремя успел вызвать скорую. В больнице Саша три недели не отходил от кровати отца, полностью взяв на себя уход и реабилитацию и чувствуя страшную вину перед единственным близким своим человеком. К тому времени они с отцом остались вдвоем: Сашина мать Валентина Николаевна умерла, а сестра его Тамара, восемнадцатью годами старше, к брату особых родственных чувств никогда не проявляла. Она вообще всегда считала его нелепой случайностью, которая и на свет-то не должна была появляться: «И зачем ты его только родила, в сорок лет! — позорила она мать. — Нафиг тебе это нужно было?»

Надо сказать, покойная Валентина Николаевна тоже почему-то Сашу не любила. Она была женщиной грубоватой, неласковой и родила сына в столь неприличном по тем временам возрасте только лишь затем, чтобы, как Саша выяснил из случайно подслушанного разговора родственниц на маминых похоронах, не оперировать обширную миому матки. Миома и вправду, как выразилась, прикрыв рот ладошкой, одна из кумушек, рассосалась. А мальчишка рос нужным, по сути, только отцу. Тот отводил и забирал малыша из детского сада, сам же и повел его в первый класс: мать якобы не смогла отпроситься со смены.

Леонид Иванович, будучи совершенно простым мужиком, очень любил книги, хорошее и умное кино. Много читая сам, он и Сашу приучил к тому, что без книг жизнь скучна и неинтересна, и тот благодаря отцу вырос образованным и думающим человеком.

Мать, правда, тоже внесла свою лепту в воспитание Саши: по моде тех лет определила его в музыкальную школу по классу фортепьяно.

«Пускай ходит! — отрезала она. — Нечего по дворам шляться без дела!»

И Саша стал «ходить»: оказалось, что у мальчика удивительно тонкий музыкальный слух и полное отсутствие страха перед аудиторией. Впоследствии эта особенность очень пригодилась ему в жизни, а пока он учился в школе, тоже приносила немалую пользу не столько ему самому, сколько его классу и учителям. На любом мероприятии, коих по тем временам в жизни школьников было немало — будь то смотр строя и песни, поздравления мам с Восьмым марта или КВН — Саша Корольков без тени смущения мог выйти на сцену и сделать все, что угодно: спеть, прочитать стихи, станцевать, да хоть колесом пройтись.

Все ребята, а особенно девчонки перед любым выступлением волновались, по сто раз повторяя слова или движения, а кто-то и вовсе от страха, покрывался перед выходом на сцену холодным потом. Анжелка Царёва однажды вообще перед каким-то ответственным мероприятием — кажется, это был районный конкурс военной песни — грохнулась в обморок. Саше же все было нипочем, сцены он не боялся, а зрительного зала для него словно бы и вовсе не существовало.

Пожилая учительница только всплескивала сухонькими ручками, когда он, едва освоив нотную грамоту, стал безошибочно подбирать самые сложные мелодии:

— Сашенька! Умничка! Мальчик мой, а почему вот тут ты берешь именно фа-бемоль?

— Я так слышу, Бэлла Львовна.

— Ах, как хорошо! Молодец! Давай еще раз, только вот здесь, — она брала аккорд, — фа-бемоль энергичнее, Сашенька!

— Хорошо, Бэлла Львовна! — и он послушно брал «энергичнее».

Преподавательница же сольфеджио, поняв, что у Саши Королькова исключительный слух, попросила родителей зайти в школу. Мать, прочитав запись в дневнике, подозрительно спросила:

— Чего натворил?

Саша, тогда еще совсем малыш-второклассник, удивленно вскинул на нее черные глазенки:

— Да ничего, мам, я не творил!

— Чего ж она вызывает тогда? — хмыкнула Валентина Николаевна.

— Не знаю… — протянул Саша.

— Делать мне нечего больше, по школам твоим расхаживать, — заворчала мать. — Со смены на смену не успеваю!

Но в школу все-таки сходила. Вернулась довольная и потом на кухне долго рассказывала что-то отцу. Саша пытался подслушать: ему было