Окно с видом на счастье - Наталья Игоревна Соснина

— А почему рано-то обязательно? — опять удивилась она.

— По двум очень серьезным причинам, — он провел пальцем по ее разгоряченной щеке. — Во-первых, я как будущий врач могу тебе точно сказать, что все физиологические процессы в организме у нормальных людей начинают приходить в движение как раз с утра… А я не хочу смущать ни тебя, ни себя.

«Какой он молодец! — подумала Катя. — Ну какой мужик до этого бы додумался?»

— А во-вторых, — продолжал Саша. — Мне учить надо, Кать! Это для меня сейчас… — он хотел сказать: «самое главное», но язык не повернулся, и он произнес: — очень-очень важно, понимаешь?

— Понимаю, — задумчиво ответила она. — И поражаюсь твоей силе воли!

Саша молчал. Он ждал от нее вопроса про завтра, но Катя тоже замолчала.

«А я поражаюсь твоей выдержке, девочка, — думал он. — Ты же хочешь спросить меня об этом! Но, похоже, умрешь, но не спросишь! Как есть спартанка!»

Почувствовав себя каким-то садистом, он спохватился и торопливо произнес:

— А завтра, Кать? Завтра же я приду?

Она лежала, тесно прижавшись к нему, и он услышал, как ее сердце забилось часто-часто, а кожей почувствовал, что она выдохнула: совсем неслышно, но с явным облегчением.

— Да, Саша, — ответила она тихо. — Я буду ждать тебя. Учи скорей свои уроки…

— Уроки… — тихонько засмеялся он. — Вот ты дуня… Ну какие уроки, Кать? Они в школе остались.

— М-м-м… — согласилась Катя.

— Кать… — осторожно начал он. — А ты? Почему ты не стала учиться?

— Как это не стала? — вскинулась та. — Я учусь!

— Да-а-а? — удивился Саша. — А где? Я не знал!

— В Томском универе, на юридическом, Саш. Заочно, — ответила Катя. — Перешла на четвертый курс.

— Вот как? А я почему-то всегда считал, что ты работаешь…

— Я и работала, — подтвердила она. — До недавнего времени. В редакции газеты «Утренний город».

— В «Утряшке»? — снова удивился Корольков. — Надо же… А кем?

— Корректором, — зевнула Катя. — Но уже таковым не являюсь.

— Почему это? Уволилась?

— Сократили… — со вздохом призналась девушка и села в кровати. — Знаешь, так неприятно это… Да и работу сейчас не найдешь, сижу вот дома пока.

Саша замолчал.

«Как же она живет? — подумал он. — На что? Совсем одна… Может, ей мать как-то помогает?»

Однако развивать эту тему было неловко, особенно в первую их ночь.

«Потом узнаю», — решил он.

— Давай спать, козочка, — улыбнулся он. — Раз соловья слушать не хочешь…

— Я хочу-у-у-у… — она снова зевнула, да так сладко, что Корольков сам захотел спать. — Но не могу-у-у-у…

Через полминуты Катя спала так крепко, что, когда он, тихонько отодвинувшись от нее и откинув край одеяла, встал и вышел на балкон, даже не пошевелилась.

Саша долго стоял голышом на балконе, курил, смотрел на небо, хотя и затянутое облаками, но все же кое-где тускло проблескивающее звездами, и слушал того самого неугомонного соловья.

Здесь и начались его «страдания первой недели», как он мысленно много лет спустя называл этот короткий, но наполненный такими острыми и истинными эмоциями период своей жизни.

«Что же мне теперь делать? — думал Корольков, глубоко затянувшись. — Повелся на шикарную грудь, пришел на банальный перепихон, а что я имею в сухом остатке? Девочка-то оказалась ох как непроста…»

Ему вдруг захотелось спросить у Кати, из каких дальних и таинственных стран привезены висящие на стене гостиной диковинные маски. Почему в ее спальне стоит фортепьяно и откуда в этой необычной квартире такое невероятное количество книг. А еще ему стало вдруг безумно интересно, что это за работа — корректор в редакции газеты и почему эта красивая и, как оказалось, умная девчонка решила учиться на юриста…

«А, ладно, — снова сказал он себе. — Завтра спрошу. Не будить же ее сейчас — вон как крепко спит, козочка моя».

Это были необычные мысли, и Саша, всегда тщательно оберегавший свою мужскую свободу, страшился их, однако сделать с собой ничего не мог, продолжая внутренний диалог: «Мы ведь договорились с ней насчет завтра, — успокаивал он себя. — Ничего такого, днем буду учить, иммунологию запускать нельзя, могу не успеть к следующему четвергу, а потом… Потом я приду сюда и все у нее спрошу: и про маски, и про юридический, и про фортепьяно… Да и не только спрошу!»

Тут мысли его приняли несколько иной оборот, и он, бросив вниз сигарету, вернулся в спальню.

Забравшись под одеяло, он попытался было разбудить Катю, но та спала так крепко, что он вскоре понял — это невозможно. И тогда он обнял ее, прижал к себе — теплую, сонную, нежную, со спутанными волосами и шелковой кожей, больным пальцем и припухшими от его, Королькова, поцелуев губами, со всеми ее мыслями, ревностью и насмешками — да так и уснул, наконец, сам.

Это были странные дни. Он любил Катю так, словно подбирал какую-то