Окно с видом на счастье - Наталья Игоревна Соснина

— Да, Светик, — подтвердил Костя. — Еще один ходит, победнее, но тоже… У него портфель кожаный, и там документы, документы… Тот говорит, а как по сканам этим вашим увидишь, подлинный ли договор? Или печать не поддельная? Он вроде, я понял, адвокат, причем непростой какой-то, — бармен поднял голову и посмотрел на увлеченно вырывающих друг у друга из рук телефон клиентов за вторым столиком и кивнул Свете: — Иди давай, посмотри там, что и как, послушай, интересно же. Давай-давай, детка!

Света, поправляя белую блузку, послушно двинулась в сторону необычных во всех отношениях мужчин:

— Все в порядке? — улыбнулась она. — Как вы тут?

— Все хорошо, Светлана, — белозубо улыбнувшись в ответ, сказал лысый. — Несите, наверное, горячее. Да, Лёх? — обернулся он к другу.

— Конечно, несите! — обрадовался тот.

Света ловко поменяла пепельницу, успев заметить на экране телефона лицо красивой женщины. Подойдя к стойке, незаметно подняла вверх большой палец правой руки: «Во!» Костя кивнул, словно подтверждая: «Я так и думал».

Агата открыла входную дверь своим ключом и, войдя в квартиру, позвала:

— Мам! Мама! Ты дома?

Ничего не услышав в ответ, девушка, тем не менее, поняла, что мать здесь: из кухни доносились какие-то приглушенные звуки — то ли смех, то ли всхлипывания. Агата скинула кроссовки один об один, не развязывая — привычка, за которую вечно получала от матери, — прошла на кухню и остолбенела. Она никогда за всю свою двадцатидвухлетнюю жизнь не видела, чтобы человек так рыдал. Ее мама, Екатерина Николаевна Мороз, сидя за кухонным столом и уронив голову на скрещенные руки, не просто плакала — она выла.

«Человек не может издавать такие звуки», — с ужасом подумала Агата и кинулась к ней:

— Мама! — закричала она. — Мамочка, что случилось?

От ее быстрых движений на пол со стола улетела какая-то бумажка, девушка словно в замедленной съемке увидела, как она планирует, и обратила внимание, что бумажка выцветшая, как будто лежала долгие годы забытая, например, в книге.

— Подними, — замогильным голосом произнесла мать. — Бумажку подними.

Она оторвала голову от стола, и Агата увидела, что лицо ее опухло от слез, а глаза сделались словно щелочки.

— Мама, да что такое-то? — поднимая из-под стола листочек, снова вскрикнула Агата. — Что? С Региной что-то?

— С твоей бабкой все в порядке, — монотонно ответила Катя. — Ты прекрасно знаешь, она еще нас с тобой переживет, потому что всю кровь нашу выпьет…

— Тогда почему ты так рыдаешь?

— Прочти, — сказала она и показала на бумажку. — Прочти это, Агата, — после чего снова уронила голову на руки и завыла.

Агате сделалось страшно: она решила, что мать сошла с ума. А что, думала она, и очень даже запросто. С такой нервной работой, да еще Регина ежечасно мозг выклевывает — к старости стала совсем невыносимой, капризничает, требует внимания… Девушка стала читать:

— Nescio… Что за черт! Это по-латыни, мама! Quam spirare sinete… Чего-чего? — Агата была студенткой Медицинской академии имени Сеченова в Москве, перешла на пятый курс, посему латынь была ей, мягко говоря, знакома. — Не дышу… не дышать… Не знаю… Погоди…

— Не трудись, доча, — все тем же помертвевшим голосом сказала Катя. — Я уже перевела. «Я не знаю, как дышать без тебя».

— Что это? — изумленно спросила Агата, подняв свои черные — такие черные, что зрачков не видно, — глаза на Катю.

— Это написал один человек, детка…

— Я понимаю, что не конь, мама! — возмущенно воскликнула Агата. — Конь со своим копытом так не напишет, даже если очень захочет. И?

— А я его очень любила… — губы ее снова поползли куда-то в сторону. — А он… Ушел…

— Мам, да что ж такое-то, а? — Агата торопливо налила в стакан воды из кувшина. — На вот, сейчас же выпей! И валерьянки накапаю, погоди! Сорок капель.

— И я всю жизнь считала, что он меня бросил, а он… оказывается, написал… — рыдала Катя. — Написал! А я нашла… Только что… Двадцать лет коту под хвост! — закричала она. — Двадцать с лишним лет прошли просто так!

— Мама! Немедленно прекрати плакать! — попыталась вразумить ее Агата. — Мне страшно, что ты так рыдаешь!

— А мне хочется в окно выйти, доча, — неожиданно спокойным голосом ответила Катя, и Агата замерла от ужаса. — Вот просто взять и выйти. И если ты расскажешь обо всем этом хоть одной живой душе…

— Я никому не собираюсь ничего рассказывать! — девушка была напугана не на шутку. — Мама, объясни, наконец…

Катя несколько раз глубоко вздохнула, унимая рыдания, выпила валерьянку из рюмки, которую подала ей дочь, и, наконец, более или менее спокойно начала рассказывать.

— Мы с ним встречались, недолго…

— Когда? — перебила ее Агата. — Я уже была?

— Нет, донь, это было… еще до твоего рождения, — ответила Катя и продолжила. — Я очень, очень его любила. Он был такой… такой необыкновенный человек…

— Какой? Мама, пойдем, ты приляжешь, — вскинулась Агата. — Ну чего мы на табуретках этих…

—