Жить. Любить. Верить - Олег Юрьевич Рой

— А то! — приосанился рыжий Данила. — Строй держит — уму непостижимо! Насчет прям мороза не знаю, но холод, сырость, обстрелы — ей хоть бы хны! — и он ласково погладил выпуклый золотисто-янтарный бок.

Едва Вик начал цоевскую «Пачку сигарет» (раз Андрей говорит, что нужно, вот ему самое жизнеутверждающее: если есть в кармане пачка сигарет, значит, все не так уж плохо на сегодняшний день), Данила тут же запел. Вик едва в пальцах не запутался: как же тот играет — парень тупо не попадал в ноты. Зато пел с таким воодушевлением, что через дверь стали просачиваться пациенты из соседних палат. Даже на коляске кто-то прикатил.

Тут Вик испугался всерьез: не ровен час, еще и Макс объявится, но, словно подслушав его мысли, Данила вздохнул сокрушенно:

— Эх, жаль, командира на постельном режиме заперли. Типа нельзя после операции. Не особо тяжелая, но полостная, швы там, инфекция, все такое. Вот и лежит пока. Авось, ненадолго. Вот кто поет! Не только наших, и на английском, и на французском, даже на итальянском может!

Слабая надежда, что Огнев — это не тот Огнев, слабо трепыхнувшись, испустила последний дух. Макс, отпрыск музыкальной династии, был знаменит тем, что цеплял на слух не только мелодии, но и слова зарубежных хитов и мог напеть или начитать что угодно: начать с неувядающих «Пинк Флойдов» или «Summer time» по-английски, пройтись по Джо Дассену — по-французски, разумеется, и закончить «Аве Марией» или, наоборот, новомодными «Манескинами» — по-итальянски.

Значит, Макс — это Макс. И, как только ему разрешат подниматься, встречи не избежать.

* * *

Бывшие раздевалки спортзала переделали в «комнаты отдыха», оставив тут длинные низкие скамейки, кажется, еще советские: спать не спать, но хоть перевести дух между операциями. Юля тихонько рассказывала новости: о пропавшем без вести Вике, об отчаянии Ольги, даже о Борецком — но Сашка, сперва прислонившийся к стене, все сильнее сползал вниз. Юля подставляла, как могла, плечо, но победила масса: Сашкино тело встретилось наконец со скамьей, и он блаженно засопел.

У окончания лавки стена образовывала небольшую впадину: вжавшись туда, словно спрятавшись, Юлька боялась дышать — вдруг проснется? Только минут через десять осмелилась подсунуть руку ему под голову, чтоб помягче было. Он даже не шевельнулся.

Сидеть было неудобно, но Юлька, блаженно прикрыв глаза, улыбалась. И даже тоже задремала. Снилось ей ромашковое поле. Как будто ходили они, ходили, присели, а Сашка заснул, а она стережет его сон и смотрит, смотрит — и ничегошеньки больше не надо…

— Ага, вот ты где! Я его ищу по всему госпиталю, а он нет бы в нормальной кровати дрыхнуть… Ой! — влетевший в раздевалку Алишеров не сразу заметил Юлю. — Простите, не знаком. Меня зовут Исмаил, я ассистирую Саше и…

— …и слишком много болтаешь, — закончил, потягиваясь, бодрый, словно после отпуска в горах, Шаповалов. — Чего орешь? Труба зовет? Опять везут? Сколько, откуда, с чем?

— Много, — сообщил Алишеров. — Разные. И осколочные, и пулевые, и политравмы. Похоже, укроп не просто атакует, там уже до рукопашки дошло.

— Ясно, — оправив халат, Сашка двинулся к дверям.

Юлькиной ладошки, лежавшей у него под головой, он, кажется, не заметил — вовремя отдернула! И этот… Исмаил тоже не заметил. А даже если заметил… Сашка вон как устал, а сейчас еще больше работы привалило…

— Мне что делать? — деловито спросила она.

Шаповалов замер, словно растерялся или забыл о ее присутствии, но уже через пару мгновений взял себя в руки:

— Раз уж решила быть санитаром, иди за мной. Работы много. Устанешь — шагай отдыхать, диагноз…

— Да я на этот диагноз… — сердито, почти яростно Юля в двух словах объяснила, что именно она с этим диагнозом сделает. Сашка, не ожидавший от нее подобных резкостей, даже покраснел, а Исмаил хихикнул. — И пожалуйста, не надо о нем осведомлять весь госпиталь. Поздно пить боржом, медкомиссия меня пропустила, я здесь. И не для отдыха приехала. Извини… — она будто испугалась собственной вспышки. — Пойдем, покажешь, что делать…

* * *

— Думаешь, я не понимаю, чего ты хочешь? — Андрей и на Вика-то не глядел, вроде бы сосредоточившись на методичке, но в палате больше никого не было, не у потолка же он спрашивал.

— Хочу, чтобы у меня ноги отросли, — огрызнулся Вик, — но это нереально.

— Теорию ты выучил намертво, ночью разбудить — не запутаешься, — задумчиво протянул Андрей, — практика — дело наживное, ты упертый, и руки у тебя хорошие, и реакция, и все прочее, в общем, с практическими навыками проблем не будет, уж точно не сложнее, чем на гитаре играть. Вот только… — он помолчал, подбирая слова. — Ты хочешь вернуться на фронт и умереть. Даже не так. Ты хочешь вернуться, чтобы умереть. Умереть с пользой, да, но… черт, вот чувствую, а сформулировать никак не получается. Нельзя с таким настроем на фронт. Возвращаться надо, чтобы победить.

— А я что? Хочу вернуться, чтобы проиграть?

— По сути — да. Если бы единственным способом выполнить боевую задачу было — умереть, вопросов нет. Цена высокая, но — бывает. А ты уже сейчас думаешь, как тебя убьют. Да, ты перед этим отомстишь, все такое, но цель твоя главная — умереть. А принести боевую пользу, чтоб не впустую сгинуть, — ну, это уже как бы дополнительно прилагается. Хотя ты и без ног не худший, а то и лучший боец, чем многие в полной комплектации.

Все это странным образом повторяло то, что Вик твердил себе там, на стометровке: умереть — легче всего, но мы здесь, не чтобы умереть, мы здесь, чтобы победить. И Ольга когда-то что-то похожее говорила. Слышать это от постороннего парня — который шустро скакал на двух здоровых ногах! — было больно. А он еще и вроде как хвалит, нас-с-ставничек!

— Отлично, — саркастически хмыкнул Вик, — я крутой, и это должно меня радовать и вдохновлять на подвиги, да? Ладно, я радуюсь. Вот прыгать от счастья, уж прости, не могу. Не хватает важных деталей.

— Угу, — тихо произнес Андрей. Вроде согласился с услышанным, но каким-то странным голосом, меняющим смысл чуть не на противоположный. — Скажи еще, что мне легко говорить. Что со стороны все легко. Ну конечно, что я понимаю! Мои-то ноги на месте! Ну да… Знаешь, я этого никому не рассказывал…

Он замолчал так надолго, что Вик не выдержал:

— Ну так и не говори, если не хочешь, я не напрашивался, чтоб мне исповедались.

— Не хочу. Но — придется.

— Типа у тебя миссия —