Взрывные грибы - Виктория Кравцова

Потом он увидел, куда смотрю я.

— Ох, — голос у него сорвался и не набрался обратно. — Наш рогатый… Он же не жаловался никогда. Ни разу. Ему на второй день ногу выдрали, а он…

Дальше воздуха ему не хватило. На дымящийся прах сползла с воротника капля. Мокрая, и только мокрая — светить ему было нечем уже давно. Я и это отметил, потому что отмечать входит в привычку.

— Спите спокойно. Отличные были инструменты.

Я толкнул носком сапога оплавленный обломок обсидиана. Он был еще теплый. За весь поход я вел приход и убыль честным числом, и число всегда сходилось, потому что я его сводил. Свести это было не с чем. В графу убыли идет то, что ты потратил, а Мясника я не тратил. Мясник потратился сам, и подписи моей под этим расходом не стояло. Такое некуда писать.

Строевой состав — ноль. Свита — ноль. Сухой остаток: гоблин, костяной нож, посох без огня. И гриб, который не считается, потому что грибу я никогда не был хозяином — так, держателем шва.

Гора в тумане не шевелилась. Козырь свой тварь выложила, и осталась должна мне за двоих. Долги я собираю лично. Я разжал и снова сжал пальцы на рукояти ножа и пошел в туман предъявлять счет.

«Если ты думаешь, что победил, а потом тебя начинают жрать живьем — значит, ты что-то упустил. Например, тот факт, что в темном лесу всегда есть что-то еще более мерзкое.»

Гоблинский Философ-Пессимист Хнык Обреченный

Раздавать долги оказалось некому.

Туман сходил неохотно, и открывал он не тварь, а место, где эта махина стояла. Чешуйчатой горы не было. На ее месте лежала куча серого праха размером с добрый амбар, залитая дымящейся слизью, и прах этот переливался желто-зеленым — цветом гниения, который я знаю лучше собственного лица.

Тварь выжгла себя изнутри. Последний залп прошел по ее собственной плоти раньше, чем дошел до меня, и от тысячелетнего владыки Споровой Ямы осталось то, что остается от всякого: чавкающая лужа и тишина. В клубящейся мути мелькнула тень, полупрозрачная и без очертаний, и стаяла. Я списал ее на свои глаза. Целый день в этой яме и не такое покажет.

Горячка боя ушла вместе с врагом, и ноги сделались ватными. Я сел прямо на теплый пепел.

— Вот и вся слава, — выговорил я в тишину, потому что эта тишина мне не нравилась. — Девять дней дороги. Две недели по колено в грязи. И ради чего? Ради кучи праха и грибной лихорадки. Эй, споровая ящерица, я требую жалобную книгу.

Ящерица не ответила. Отвечать ей было нечем. Спорыш на плече молчал.

Молчал он не так, как молчат от восторга или от ужаса. Он молчал занято. Я скосил глаза и увидел, что мой симбионт свесился с наплечника в сторону праха и тянет в себя воздух над кучей — медленно, ровно, как тянут через соломину, когда торопиться незачем.

— Пупырышек.

— Я слушаю, хозяин. — Гифы не двинулись.

— Ты чем занят?

— Дышу. — Он подтянулся обратно к шву и стал заметно тяжелее, чем был четверть часа назад. — Тут воздух хороший.

Хорошим воздухом в этой яме мне вывело из строя две сотни тел. Я хотел сказать ему это и не стал, потому что мне надо было работать, а на две вещи одновременно у меня не осталось ни капли. Потом я об этом жалел. Но потом было потом.

Работа предстояла грязная и мелкая, и после большого боя такая всегда кажется нелепой. Великие дела требуют великих ингредиентов, а ингредиенты добывают лично, по локоть в мерзости, и не бывает иначе.

Я развернул мешок. Из просмоленной ткани, с тугими завязками, дорогой до неприличия — единственная вещь во всей моей поклаже, которую я за весь поход ни на что не потратил. Потратить ее было нельзя: она и была смыслом похода. Скряга Бронз в свое время посмотрел на эту строку в смете так, будто я вписал туда золотую карету, и все-таки подписал. Смола держит спору и не пускает слизь. Каждый вложенный в нее золотой окупался здесь по счету.

Кольчугу я, судя по всему, бросил еще где-то по дороге — тяжесть давно того не стоила, и я не вспомню, где именно перестал ее чувствовать на плече. Кирки при мне тем более не было. Пришлось орудовать костяным ножом и руками.

Жемчужины лежали по краю кучи, где прах остыл первым, — мелкие плотные шарики, тускло мерцающие. Я подцепил несколько лезвием и отправил на дно мешка.

— Хозяин, а эти козьи катышки тебе зачем? Они же жесткие.

— Темнота ты синяя. — Я сгреб еще пару. — Жемчужина держит драконью спору в концентрате и держит ее стабильно. Две таких стоят дороже твоего родного пня со всеми обитателями.

Следом пошли фиолетовые пластины — затвердевший мицелий, служивший твари броней. На ощупь как отсыревшая прессованная кожа, скользкая и противная. Я отрубал самые целые куски.

— А эту гадость куда? Суп из нее выйдет паршивый, помяни мое слово.

— Высушить, в порошок, каплю некроза. Основа для защитных ритуалов, лучше которой не бывает.

Главное нашлось последним и оказалось тяжелее всего. Я увяз по колено в смердящей каше, разгребая ее ножом и локтями, пока лезвие не стукнуло обо что-то твердое и упругое. Мицелиальное сердце.

Звучит поэтично. На деле — узловатый комок сплетенных грибных вен, тяжелый, как мокрый войлок, и воняющий сквозь кожу перчаток так, что меня повело. Сильнейший некромантический реагент из известных. Венец похода.

Я упаковал его и затянул шнурок. Напоследок сгреб горсть черной маслянистой земли из самого эпицентра. Кто знает, чем она успела пропитаться, пока над ней подыхало тысячелетнее чудовище.

— А грязь на кой? У тебя мешок не резиновый, а грязи где угодно под ногами полно.

— Наша грязь — это грязь. А эта — научный потенциал.

Я выпрямился и стал сводить приход. Сердце, жемчужины, броня, земля. По весу — половина мешка. По деньгам — домик, подвал и пенсия. Приход выписывался ровно, как выписывался у меня всегда, потому что цифры я вести умею. Убыль не сводилась и на этот раз — по тем же причинам, что и всегда.

Мешок оттягивал плечо. Мешок был прав, а я — нет. Я закинул его повыше и пошел искать выход, потому что премию платят не за трофей, а за возвращение: за первое пришлось бы платить всем, а