Взрывные грибы - Виктория Кравцова

нас из лопнувшего склада, из того дня на дне Ямы, которое и было самой тварью, из получаса над драконьим прахом. Все, что он натаскал в себя вопреки моим запретам и своему собственному зароку ходить голодным и своим, пошло теперь в дело. Шляпка уплотнялась и покрывалась чешуей. Чешуя была та же, что я весь день рубил на большой туше, только мелкая.

— Я же тебе говорил, некромант.

Он рванул гифы из воротника. Вышли они с влажным треском, и вышло больше, чем входило в ткань. Те, что стояли у меня в шее с самой пошлины и которых он ни разу не вынул, вышли заодно. Меня повело, по ключице потекло теплым, и я подумал — некстати, как всегда, — что вот и закрыта единственная позиция в моем учете, которую открывал не я.

Он не упал. Выстрелил гифой в мглу, зацепился и подтянул себя рывком, тяжело, как затаскивают на борт мокрый груз. Никакого полета. Вес, из-за которого он перестал подпрыгивать, наконец на что-то пошел.

— Я буду Великим Владыкой Мицелия! И никто не смеет жрать моего хозяина, кроме меня!

Голод презрительно шипнул и распахнул глотку шире, чтобы принять поганку целиком. Это была последняя сделка, которую он заключил не в свою пользу. Складки на слизистой физиономии Спорыша разъехались. То, что открылось, было пастью — небольшой и очень деловой. Гифы выстрелили следом и вошли в изнанку мглы, как входит гарпун в кита, и там стали.

Дальше я только смотрел.

Смотреть было все, что мне оставалось, и дело тут не в силках. Тратился не я, и тратился не по моей подписи. Ткача я подставил сам и записал в вилку, буйвола не тратил вовсе, птица села сама. А это шло по третьей графе, которой у меня в книгах не было: расходник расходовал себя, не спрашивая держателя шва.

Грохота не было. Пламя не вспыхнуло, дно не дрогнуло. Вместо взрыва пространство над полем с мокрым, выворачивающим хлюпаньем сложилось внутрь себя. Мгла забилась. Из ее нутра пошел свет, и здесь я хочу быть точным, потому что видел это один раз.

Он все-таки посветил.

Полдня ему было нечем, а тут нашлось. Последнюю щепоть пыльцы он отдал еще на Звезде Хлада, значит, в свет пошло то, из чего он был сделан. Синий получился до ломоты в зубах, перемешанный с полной чернотой, и он ел Сущность изнутри.

— Выкуси, туманная отрыжка! — утробно донеслось из воронки, искаженное так, что я едва разобрал. — Я тут главное блюдо!

Голод дернулся назад. Гифы держали. Потом схлопнулось.

Волна прошла по дну во все стороны — не рвущая и не сминающая, а отменяющая. Она не ломала форму, она снимала с формы право быть. Черная муть стала пылью, а пыль — ничем. Желчные огни поблекли и погасли, и на их месте не осталось даже дырки.

Отголосок прокатился сквозь меня и выбил из легких остаток воздуха. Корни, уже начавшие ходить по моим ребрам, дернулись. В древесине блеснула синеватая искра. Шипы последний раз вошли глубже, цепляясь за то, чего больше не было, и иссохли. Кора стала серой золой и осыпалась на сапоги без звука.

Держать меня стало нечему.

«Круговорот жизни и смерти неоспорим. Сперва вы не щадя сил упокаиваете мерзкую тварь, затем она закономерно превращается в прах, а после вы невероятно выгодно продаете этот самый прах столичным алхимикам. В этом и кроется истинная, нерушимая гармония мироздания.»

Казначей вольных рот Скряга Бронз

Я упал. Держать меня было нечему, я это уже знал, и все равно упал плохо — кулем, на бок, на то самое вывихнутое колено. Грудь горела там, где шипов больше не было. Я лежал в грязи, зажмурившись, и ждал, когда меня доедят, потому что аппетит у моего бывшего попутчика был на редкость широкий.

Меня не доели.

Над дном Ямы стояла тишина. Не та, что бывает после боя, — в той всегда кто-то капает и кто-то оседает. Эта была пустая. Пропал пульс, который весь день шел мне в кости через сапоги. Пропало чавканье недобитых плесневиков.

Я перевернулся на спину и посмотрел вверх. Там, где висела муть с двумя огнями, плыли обыкновенные струйки тумана, и струйки эти уже никуда не тянуло. Сверху медленно опускалось синее — мелкие крупицы, сухие и холодные.

Дышать стало легко, и это было самое неприятное за весь поход. Столько долгих часов я тут дышал через тряпку и считал каждый вдох, а теперь воздух пах грозой и землей, и никакой заслуги моей в этом не было.

— Спорыш, — сказал я.

Ответа не последовало. Ни писка, ни синего, ни разбора моих умственных способностей по пунктам. Левый наплечник был пуст. Я потрогал шею под воротником. Там, где после встречи с галлюциногенным мытарем стояли его гифы, теперь были две подсохшие дырки. Место, которое все это время саднило, саднить перестало, и оказалось, что без этого хуже.

Я поднялся, стиснув зубы, и на больном колене встать вышло не сразу. Дошел до того места, где ослепительно схлопнулось. Земля там была чистая и ровная — не выжженная, а именно чистая, как отмытая доска. На доске лежала горстка сине-черной пыли. Я стянул перчатку. Стягивал долго: пальцы после ножа не слушались. Пыль была теплая.

Тут мне следовало что-то почувствовать. Я стоял на коленях в грязи перед горсткой праха, оставшейся от того, кто две недели сидел у меня за ухом, ел мои реагенты, дважды кусал меня в шею и в итоге закрыл собой позицию, которую должен был закрывать я. По всякому счету, какой я знаю, здесь положено горе.

Горя не было.

Было ровно, сухо и никак — то самое, что я нашел у себя внутри на месте девять лет не бьющегося сердца, когда мне нечем стало добить открытую цель. Тогда я взял оттуда полную горсть и знал, что возвращать не собираюсь. Тогда же из меня ушел страх, и я записал это в приход, потому что дурак.

Теперь стало видно, что уходило не только это. Первое правило Академии я помнил дословно: некромант тратит чужую смерть, потому что своя у него одна и уйдет вся. Про то, что вместе со своей уходит и все прочее, в правиле не было ни слова. За такие уточнения в Академии не платят.

Я собрал пыль в горсть, ссыпал во внутренний карман мантии и застегнул.

— Ты все-таки стал Владыкой Мицелия, пупырышек, — выговорил