Взрывные грибы - Виктория Кравцова

— Так тебе, — выговорил Спорыш. — Так тебе, чешуйчатая!

Он попробовал заплясать на наплечнике, накренился под собственным весом и уехал вниз, повиснув на рукаве вверх шляпкой. Обратно лез долго, помогая себе гифами, и лез молча.

Праздновать было рано. Грибница прощать не собиралась. Эхо внутреннего взрыва еще не разошлось в тумане, а Яма содрогнулась от края до края, отвечая на агонию своего владыки единственным способом, какой у нее был.

Почва под сапогами вскипела. По дну пошли трещины, из них ударил раскаленный пар, угольная грязь вздувалась пузырями и лопалась, окатывая жижей все, что еще хоть как-то стояло. Низина ходила ходуном.

Из бурлящей бездны вырвались щупальца-корни — усеянные костяными шипами плети. Десятки тяжелых хлыстов взмыли в воздух, заслоняя тусклый свет, и обрушились вниз. На шесть пустых оболочек хватило одного взмаха. Они лопнули почти без звука, как лопается бумажный кулек, если хлопнуть по нему сбоку.

В строевом составе Легиона Компоста после этого не осталось ни единицы. Осталось трое. Буйвол на трех ногах, птица с проросшим крылом и кукла из бархатистой плоти, которая шагнет туда, куда покажут. Трое — это не легион.

* * *

«Древняя и невероятно могущественная нежить подобна уникальному произведению искусства. Она завораживает взор, внушает трепет врагам и с оглушительным треском разлетается в труху от первого же удара хорошей дубины. Дешевые, наспех слепленные зомби в этом плане куда практичнее, ведь их не жалко терять сотнями.»

Магистр Гнилозубой Академии Ворчун

Громадная плеть шла на меня низом, и отбивать мне ее было нечем. Мясник встал навстречу. На трех ногах не заходят и не закрывают угол: на трех упираются там, где стоят, и все, что идет мимо этого места, проходит мимо. Обсидиановая держала. Туша не сдвинулась. Хлыст обтек его слева и пошел добирать меня.

Я толкнул по четвертой нити. Ткач Спор шагнул. Мешок бархатистой плоти сделал то единственное, на что был годен, — шагнул, куда показали. Плеть взяла его поперек, и последний миконид лег в грязь мокрыми лохмотьями, без крика, потому что кричать в нем было уже некому. Нить сошла тихо. На том конце уже не было никого, рвать было нечего, и я отметил только одно: удар ушел не в меня.

— Ты его подставил. — Спорыш держался за шов у ключицы обеими сторонами.

— Он был уже мешок.

— Я знаю, что он был мешок. — Гиф прошелся по шляпке и вернулся к шву. — Я с ним десять дней прожил за твоим ухом.

Больше он об этом не говорил. Я тоже.

Гора оседала. Из разорванной изнутри глотки шел не рев, а мокрый клекот, и в клекоте этом слышалось то же, что и дважды до него: обида существа, у которого нагло отобрали все. Огни-гнилушки в два ряда погасли и не зажглись обратно. Зато в беззубой пасти завелся свет.

Посев я видел два раза и оба раза пережил. Посев идет желтым, теплым и пахнет пресным — так пахнет мука в сыром амбаре. Этот свет шел зеленым. И пахло от него тем, чем час назад пахла воронка, в которой у меня осталось сорок тел. Кислотой.

— Хозяин, он снова набирает, — выговорил Спорыш. — И не сеять будет.

Руки полезли в подсумок сами, хотя голова уже посчитала. Двенадцать ядер ушли в оболочки. Оба пузырька ушли за ядрами. Двенадцатый разрядился в драконе весь, до крупицы, и второго такого брака у меня в дюжине не было. Звезда Хлада погасла, а чертить ее заново нечем: пыльцу мне отдали всю и один раз. Изумрудный огонек на навершии посоха мигнул и погас, не прощаясь.

Прятаться было не за кого. Все, что я принес в эту яму, тварь сожрала с завидным аппетитом и носила теперь на себе броней. Только над вымороженными железами у нее так и зияло, и отошедшая плита висела косо: где прошел холод, эта порода не зарастает. В том, что сейчас на меня шло, мне с этой прорехи не причиталось ничего.

Узурпатор вдохнул. Из пасти ударил не туман, а поток — плотный, ревущий, с шипением. Он плавил уцелевшие грибные стволы на ходу и разбирал черную почву в кипящую жижу. Бежать было поздно, отбиваться нечем, и я успел подумать только, что счет закроют без меня и не в мою пользу. Земля ударила в сапоги.

Мясник встал между мной и потоком. Приказа не было. Приказывать было нечем — резерв я вычерпал до скрежета, канал истончился в волос. В боку у него работало то, что я вбил туда сам, в самом начале, костяным долотом: руна Глухого Повиновения, и втер я в нее костяную муку с толченым обсидианом, и муку брал коровью, потому что коровья дешевле. Руна вспыхнула лиловым. Других вариантов она не предусматривала никогда.

Зеленое врезалось ему в грудь. Он не попятился. Уперся обсидиановой ногой в дно, и поток пошел вокруг него по бокам, вспенивая грязь и выедая в ней борозды. Хитин на боках вспух, пошел пузырями и потек черными ошметками. Трубчатые кости оголились и стали чернеть.

Над нами перестало ходить кругами. Синица завалилась на левое, как заваливалась уже привычно, и села ему на загривок. Проросший сустав давал ей одну посадку. Она ее потратила. Костяные коготки взяли позвонок. Пластинки поганки на ней уже занялись желтым тленом. Птица не пробовала подняться, лишь повернула ко мне пустые бисеринки и щелкнула клювом — сухо, один раз, как щелкала мне в лицо на каждой сдаче разведки.

Эта струна дергалась у меня однажды сама — тогда, на полпути в эту дыру, когда птицу отрезало от группы и она позвала меня из низины, потому что нашла падаль. Много падали. В смете Вольных рот ее не значилось, и я в тот день решил, что она стоит своих накладных расходов.

Теперь она лопнула. Обожгло холодом, воздух вышел из легких, и на месте, где секунду назад стояли двое, стало гулко. Мясник рыкнул. Боли в этом не было, мертвецы ее не ведают. Так гудит форма, которая больше не держит. Обсидиановая нога, подарок Монолита, пошла сетью светящихся трещин. Хрустнуло сухо. Камень раскололся надвое, туша дрогнула, завалилась на бок и осыпалась к моим сапогам грудой серого праха.

Поток иссяк. Из глотки вышел сиплый остаток и затих. Я стоял в тени того, что от них осталось, и тень эта была уже никакая.

— Мы дышим, — сказал Спорыш откуда-то из-под воротника. Он полез наверх, накренился и снова съехал, на этот раз шляпкой