Пышка. Накормлю тебя нежно - Авелина Атталь
На другом конце провода стало тихо.
— Что про неё ты хотела узнать? — спросил он.
— Я не знаю, — сказала я. — Просто… она говорила со мной сегодня, лезла в душу. Рассказывала про вас. Про то, как вы были вместе. И мне это… — я запнулась, — было неприятно.
Он помолчал несколько секунд, а потом признался:
— Лида, — сказал он, — я всё понимаю. Я поговорю с ней. Попрошу её… — он замолчал, подбирая слово, — не лезть.
— Спасибо, — сказала я.
— И ещё, — добавил он, — пожалуйста, не сиди на этой своей диете. Я не знаю, зачем ты это делаешь, но меня это беспокоит. Ты нравишься мне такой, какая есть...
Я хотела сказать, что дело не в нём, что это мои тараканы, моя голова, мои страхи, — но вместо этого просто сказала:
— Я подумаю.
— Подумай, — сказал он, и в его голосе было столько тепла, что у меня защипало в глазах. — Спокойной ночи, Лида.
— Спокойной ночи, Стас.
Я положила трубку и села на кухне, глядя на жёлтые шторы. И думала о том, что Алина права в одном: страх действительно убивает всё. Даже самое хорошее. Особенно самое хорошее.
***
А на следующий день я услышала, как Алина говорит Стасу в коридоре:
— Стасик, у меня к тебе дело. Есть один ресторан, «Панорама», на крыше. Говорят, там потрясающая кухня. Может, поужинаем сегодня? Обсудим презентацию в неформальной обстановке.
Я стояла за углом, прижавшись к стене, и сердце у меня колотилось так, что я была уверена: они слышат.
И я услышала, как Стас ответил:
— Хорошо. Давай. В семь.
Я закрыла глаза и прислонилась к стене.
Он с ней идёт на свидание!
На свидание за моей спиной!!!
Всё. Хватит.
Я должна увидеть это сама.
Глава 10. Жирная точка
В семь вечера я стояла напротив ресторана «Панорама» и чувствовала себя последней идиоткой.
Было холодно. Я куталась в пальто, которое было слишком лёгким для такой погоды, и смотрела на светящуюся вывеску, и внутри у меня всё сжималось от унижения, потому что я, взрослая женщина двадцати восьми лет, стояла на улице и шпионила за своим мужчиной, который ужинал с другой.
Нет. Не своим. Я не знала, чей он теперь.
Я пришла сюда, потому что не могла иначе. Потому что если бы я осталась дома, на своей кухне с жёлтыми шторами, я бы сошла с ума. Я бы представляла их вместе — как они сидят за столом, как она смеётся, как он смотрит на неё, — и эти картинки были бы хуже любой правды.
А правда, как известно, лучше всего видна своими глазами.
Я поднялась на лифте на последний этаж, вошла в ресторан и попросила столик у окна. Девушка-хостес провела меня вглубь зала, и я села так, чтобы меня было плохо видно, но чтобы мне было видно всё.
Их столик был у панорамного окна. Алина сидела спиной к залу, и её тёмные волосы блестели в свете ламп. Стас сидел напротив, и я видела его лицо — усталое, но не несчастное. Он что-то говорил, и Алина смеялась, запрокидывая голову, и этот смех, даже беззвучный, я узнала бы из тысячи.
Я заказала чай. Потом ещё один. Потом ещё.
Я смотрела, как они едят. Как Алина наклоняется через стол, чтобы что-то показать ему в телефоне, и её рука касается его руки. Как он не отдёргивает. Как он смотрит на неё — не так, как на меня, не мягко и не тайно, а просто… смотрит. Как на человека, которого знаешь сто лет.
Я смотрела, как она смеётся над его словами, и как он улыбается в ответ — уголками губ, сдержанно, но улыбается. Я смотрела, как она что-то говорит, наклонившись вперёд, и как он кивает, и как его плечи расслабляются, будто с них сняли груз.
Он не снимал пиджак. Не расстёгивал верхнюю пуговицу. Не делал ничего из того, что делал со мной. Но он был там. С ней. И этого было достаточно.
Я сидела, пила чай и чувствовала, как внутри меня что-то медленно, очень медленно умирает.
А потом случилось то, что поставило точку.
Алина что-то сказала, и Стас покачал головой — я видела, как он улыбается, — и тогда она потянулась через стол и положила ладонь на его руку. Не на секунду. Не случайно. А так, как кладут руку на что-то, что принадлежит тебе.
И он не убрал руку.
Он посмотрел на неё, и в его глазах было что-то такое, что я не смогла прочитать. Может быть, усталость. Может быть, сожаление. А может быть, что-то другое. Что-то, что я боялась назвать.
Я поставила чашку на стол. Руки дрожали.
Я сидела и смотрела, как они разговаривают, как она улыбается, как он кивает,