Взрывные грибы - Виктория Кравцова

За Дракона обещали столько золота, что я смогу купить себе небольшое кладбище и уйти на пенсию. Аванс я потратил еще до болот. Живет он, конечно же, в самом сердце этого кошмара — в месте, которое зовется, прости Прах его побери, Споровой Ямой. Прикончить его. Или выгнать так, чтобы не возвращался, — заказчиков устроит и это.

Ветка гриба хлестнула меня по капюшону — плесень, видно, была не в восторге от моих планов на пенсию. Деликатность — это когда вместо армии посылают одного гоблина. Армию жалко.

Наняли меня друиды. Шестеро в зеленых плащах, и ни один не подал руки. Про баланс говорил самый молодой: Дракон, видите ли, слишком хорошо перерабатывает живое в мертвое, и лес растет быстрее, чем они успевают его подстригать. Говорил он долго. Деньгами друиды не занимаются принципиально — наняли для этого Вольные роты, и я в это время смотрел, как казначей рот, Скряга Бронз, выводит расписку таким мелким почерком, что половину я так и не прочел.

Они назвали это природной катастрофой. У меня для этого было другое слово — домик у теплого моря.

— Ты думаешь, он просто большой, хозяин, — Спорыш перестал хихикать, и свечение у него посерело. — А он Сердце. Сердце Грибницы, вот так правильно. Слышит, как ты идешь. Каждый шаг слышит, я не преувеличиваю, я вообще почти никогда не… ну, редко. И знает, что ты несешь с собой Смерть, которая его не слушается. Он таких не любит, Амигол. Он вообще никого не любит, но таких — сильнее.

— Я тоже не люблю конкурентов, — сказал я и перехватил мешок. В колене что-то хрустнуло. — Особенно тех, у кого размах крыльев больше, чем моя биография.

Я углубился в лес. Шляпки сомкнулись над головой, и свет стал болезненно-зеленым, как в подвале утопленника.

Внизу что-то гудело. Так низко, что доставало до зубов и там оставалось.

— Это про тебя, — Спорыш прижался усиками к моей шее. — Уже про тебя.

Впереди, между двумя исполинскими ножками, виднелась тропа. Не то чтобы кто-то ее прокладывал — просто здесь было чуть меньше грибов, чем везде. Я шагнул на нее. Стоять и нюхать воздух можно было до утра, но воздух свежее не становился, а я моложе.

Шагов через двадцать тропа поднырнула под особенно раскидистую ножку, всю в склизком налете, — и там, прямо посреди грязи, я увидел след. Не мой и не звериный в привычном смысле: глубокий отпечаток лапы, но с семью пальцами, и каждый заканчивался аккуратной дырой, из которой все еще сочился сизый дымок. Я присел и померил его ладонью. Ладонь ушла по костяшки.

— Что это? — спросил я, понизив голос до того самого шепота, каким в Академии переспрашивают у соседа, что задавали на дом.

Спорыш притих — событие само по себе редкое. Вытянулся усиками, обнюхивая след, как заправская ищейка.

— Это прошел Один-Из-Многих, — сказал он медленно, чего с ним раньше не случалось. — Защитник. Их Большой Папа делает таких из тех, кто заблудился… нет, не так. Из тех, кто перестал искать выход. Помнишь того рыцаря в сияющих доспехах, про которого болтали в Тхынг-Баге? Ну вот. Теперь он, скорее всего, очень колючий опенок с плохими манерами.

Я сглотнул. Костяной нож на поясе показался мне зубочисткой для великана. Дым из дыр поднимался ровно, никуда не торопясь — как будто и тот, кто его оставил, тоже никуда не торопился.

Гоблины не сдаются. Особенно когда им уже выдали аванс и они его пропили.

«Лес вечно таит в себе загадки. Порою под листвой прячутся обычные сыроежки. Иной раз — крайне злобные поганки. А временами натыкаешься на такие грибы, которые искренне видят в тебе лишь отменную порцию свежего удобрения. И, поверьте старому гоблину, разница между ними ничтожна.»

Гоблин-Следопыт Нюхль Востронос

Шаг внутрь — и край леса исчез за спиной, словно его вырезали невидимым гоблинским ножом. Потолок над головой был набран из самых мерзких поганок, какие только можно вырастить, и вся постройка больше всего походила на склеп, поставленный каким-то грибным богом-извращенцем под собственные исполинские споры.

— Идем, — сказал я. — Нам еще нужно найти место для лагеря, где меня не съедят во сне.

— О, я знаю такое место! — воодушевился Спорыш. — Там всего лишь пара трупных личинок-переростков, но они такие милые, когда спят…

Я вздохнул и шагнул в темноту. Первый день в Грибнице только начинался, а я уже мечтал о самом глубоком и вонючем подземелье Столицы. Там хотя бы грибы не пытались с тобой разговаривать.

— Дракон близко, — прошептал Спорыш. Свечение у него посерело и запульсировало. — Большой Папа чувствует твою смерть, некромант. Он не любит тех, кто ворует у него мертвецов.

— Пусть привыкает, — я нащупал на поясе флакон с костной пылью. — Я не просто ворую мертвецов. Я заставляю их работать сверхурочно.

— Ох, дом, милый дом! — противно пропищало синее недоразумение слева. — Хозяин, гляди, как уютно! Давай приляжем во-о-н в ту кучку приветливой плотоядной плесени?

Я уже привычно хлопнул ладонью в перчатке по наплечнику, но мелкая пакость так же привычно успела спрятать тельце в глубинах ткани. Вот же прицепилась зараза. Еще и здоровается с каждым встречным-поперечным представителем местной флоры: «Здравствуйте, господа Вдовьи Колокола!», «Гнилотрубные Паломники — мое почтение!»

Господа Вдовьи Колокола нависали над тропой куполами в два моих роста, присыпанными серебристой пылью. Паломники ползли по темной земле мокрыми комками плоти, неторопливо, с видом уже пообедавших.

Мелкие грибы, похожие на гнилые зубы, криво торчали из бурой плесени, покрывающей все, что не было грибной ножкой или тропой. Сама плесень тускло светилась в полумраке, мягким, болезненным светом, словно какой-то шутник решил подсветить тухлым фосфором отхожее место в кабаке для упырей.

— Хозяин, хозяин! Погладь эту красотку, Поглотная Сеть любит прикосновения живых!

Я отшатнулся от оказавшейся рядом исполинской ножки гриба, покрытой пульсирующей алой сетью, которая совершенно точно поджидала добычу, чтобы уютно спеленать ее в посмертном объятии.

— Смеррррти моей хочешь, паскуда?! — прошипел я. Спорыш гаденько хихикнул.

Боги Пыли, вонь стала еще плотнее. К прелости и кислоте примешалось что-то сладковатое — так пахнет труп, утонувший в бочке с забродившим гоблинским элем. За одно право дышать этим воздухом полагалась бы двойная ставка. В расписке, которую выводил их казначей, про воздух не было ни слова — я, впрочем, и половины той расписки не прочел. А может, вонь и есть первая линия обороны, и ящерица просто не подпускает к себе