Звезда за облаками - Artyr Gor

У них была невероятная судьба. Во время американской оккупации они активно общались с солдатами и офицерами штаба, благодаря чему не только сами досконально выучили английский язык, но и с детства обучили ему внучку. Позже дед с бабушкой жили в Японии и Китае, освоив базовый разговорный японский и китайский — эти языковые основы они тоже передали Со Ын. Но главной страстью деда был рок: он являлся фанатом Боба Дилана, и Со Ын с малолетства знала наизусть все его хиты. А от природы ей достался удивительный, глубокий голос с бархатистой хрипотцой, придающий каждой песне особое очарование.

Со Ын взбежала по гравийной дорожке, петлявшей между полуразрушенными каменными оградами из чёрного порфира и базальта.

Дребезжащая дверь деревянной веранды была приоткрыта. Изнутри доносился сухой, глубокий и слегка глуховатый стук: тхэк… тук-тхэн…

Дедушка сидел на циновке, подогнув под себя сухие, тонкие ноги в домотканых штанах. В правой руке он держал небольшую бамбуковую палочку — сваль, — которой размеренно, с хирургической точностью ударял по шести толстым шёлковым струнам длинного тёмного комунго. Рядом на войлочном коврике лежала поцарапанная шестиструнная акустическая гитара с нейлоновыми струнами — классическая японская «шестиструнка», которую он привез в трюме контрабандного судна еще в юности.

— Пришла, моя синичка? — не поднимая головы, тихо сказал дед. Его пальцы, узловатые, покрытые пигментными пятнами, но удивительно цепкие, привычно прижали струну на высоком деревянном ладу комунго.

Со Ын сбросила школьные туфли у порога, шагнула на веранду и опустилась прямо на циновку рядом с ним.

— Бабушка дома? — прошептала она, пытаясь сдержать подступающие судорожные всхлипы.

— В море ушла с ныряльщицами хэнё, — отозвался дед, на секунду остановив бамбуковый сваль. — Скоро придет, ракушек или ежей принесет. Что стряслось, Со Ын? Опять мачеха ядом брызгала?

Со Ын уткнулась лицом в дедушкино потёртое колено. Запах старого дерева, канифольной пыли, высушенных морских водорослей и дешёвого табака «Сынри» действовал на неё лучше любого бальзама. Но когда она попыталась поудобнее повернуть голову, то случайно задела ушибленным плечом край циновки и тихо ойкнула.

Дед замер. Его старые, помутневшие от катаракты глаза сузились. Он молча протянул сухую руку и расстегнул верхние пуговицы школьного пиджака и белой блузки, оттянув ткань в сторону.

На белоснежной коже плеча и ключицы наливался синевато-чёрный кровоподтёк.

В этот момент скрипнула калитка. На веранду поднялась бабушка. В её руках была тяжёлая бамбуковая корзина с морскими ежами и моллюсками, а на морщинистых щеках еще блестели солёные брызги штормовой воды. Она бросила корзину прямо у входа, мгновенно оценила обстановку, подбежала к внучке и опустилась перед ней на колени.

— Господи Иисусе… Святые предки… — запричитала бабушка, осторожно касаясь пальцами края синяка. — Это кто? Это этот пьяный скот снова?!

— Отец… — выдохнула Со Ын, и слёзы хлынули из ее глаз. — Вчера… Вчера вечером. Они с мачехой решили, что после средней школы меня отдадут на швейную фабрику или в столовую к дяде Ги Чхолю. Помощницей, посуду мыть. Чтобы все деньги отдавать на университет для Мин Су. Я сказала, что это нечестно… А он… он схватил вешалку. Он орал, что я лишний рот, что я никто в этом доме…

Со Ын запнулась, переводя дыхание, а затем, снизив голос до испуганного шёпота, рассказала им главное:

— Бабушка, дедушка… Они не просто хотят забрать мои деньги. Я слышала… слышала ночью, как они с Мин Су и мачехой это обсуждали! Серьезно обсуждали! Они хотят списать долг мачехи за лавку… хотят отдать меня господину Паку со склада! Старику Паку, которому пятьдесят лет! Отдать меня в его дом сразу после средней школы, чтобы он забрал меня к себе как служанку или жену! А если я буду против — они хотят просто выгнать меня на улицу без документов и вещей, вышвырнуть за дверь, чтобы я сама где-нибудь сдохла или утонула!

Бабушка зажала рот сухой, огрубевшей от холодной морской воды ладонью. Её глаза расширились от дикого ужаса. Дед молчал, но бамбуковая палочка в его руке сжалась с такой силой, что сухожилия на тыльной стороне ладони натянулись, как стальные тросы.

— Продать… Собственную дочь продать старому кобелю за долги… Прямо времена оккупации вернулись… — прохрипела бабушка, и её голос задрожал от свирепой, всепоглощающей ненависти.

— Бабушка, дедушка… — Со Ын подхватила деда за руку, заглядывая ему в глаза. — Они не просто продадут меня потом. Я… я доучиться в этой средней школе до обязательного диплома не смогу! Если он будет так бить меня каждый день… за каждую мелкую ошибку, за каждую чашку… я просто не выдержу ещё год! Он убить меня может или искалечить так, что я из дома выйти не смогу! Он пьёт каждый день! Каждое утро начинаются крики, каждый вечер — удары! Я боюсь возвращаться в тот дом!

Бабушка привлекла девочку к себе, прижав её голову к своей мокрой от соли груди, и начала ритмично раскачиваться из стороны в сторону, тихо посылая проклятия на местном диалекте Чеджу в адрес зятя и его новой жены.

— Не бывать этому… Не бывать, — хрипло прошептал дед. Он отложил бамбуковый сваль, протянул руку и взялся за кобылку комунго, с такой силой дёрнув шёлковую струну, что инструмент отозвался низким, стонущим рокотом. — Этот мерзавец совсем потерял человеческий облик из-за своего пойла и потерянной работы. Забыл, чья кровь в тебе течет.

Дед поднялся на ноги, подошёл к углу комнаты и взял с циновки старую шестиструнку. Он опустился напротив Со Ын и положил гитару ей на колени.

— Бери, — твёрдо сказал он. — Возьми инструмент.

— Дедушка, мне больно плечом двигать… — прошептала девочка.

— Бери, я сказал! — в голосе деда впервые за много лет прорезались тона прежнего руководителя ансамбля. — Боль пройдет, а страх останется, если ты сейчас закроешься! Наиграй мне перебор. Тот самый, из нашей старой песни. Покажи мне, что твои руки еще помнят.

Со Ын смахнула слезы, преодолевая боль в плече и дрожь в пальцах. Её тонкие, длинные пальцы легли на гриф. Она прижала аккорд. Дзинь… Нейлон отозвался дрожащим, но чистым звуком. Она сыграла один перебор, второй, выравнивая ритм.

Затем дед аккуратно забрал у неё гитару, вложил в её правую руку бамбуковый сваль и подвинул к ней тяжелую доску комунго.

Со Ын глубоко вдохнула. Натяжение струн комунго было огромным. Преодолевая боль, она занесла бамбуковую палочку и с силой ударила по шестой, самой толстой струне.

Тхэн-н-н…

Глубокий, рокочущий звук вырвался из резонирующего корпуса комунго, заполнив всю веранду. Со Ын