Звезда за облаками - Artyr Gor
— Да, отец, — поддержал материнскую идею Мин Су. — Зачем питать иллюзии? Она нам даже не родная по матери. От неё одни убытки. Если Пак забирает её и закрывает долг — надо отдавать не задумываясь. Сразу после получения аттестата за девятый класс — за шкирку и к нему на причал.
Отец молчал долго. Было слышно, как он со стуком поставил пустую стопку на деревянный стол.
— Доучится до февраля 2001 года… — наконец пробурчал он. — А там сделаем, как говоришь. Если Пак не передумает — отдадим.
Этот разговор запечатлелся в памяти Со Ын выжженным клеймом. Она лежала в темноте кладовки, зажав рот обеими руками, чтобы не закричать от ужаса. Её судьбу уже продали за три миллиона вон долга и один миллион наличными на учёбу чужого для неё парня.
А вчера за обеденным столом всё повторилось, но уже в открытую. Когда подавали только жидкий, прозрачный суп из вываренных сушёных анчоусов и старую редьку, отец, от которого несло дешёвым соджу, молча сидел и уставился в одну точку. Мачеха жадно подкладывала лучшие куски рыбы Мин Су.
— Нам нужно пять миллионов вон только на первый семестр и вступительный взнос для Мин Су, — чеканила мачеха, откладывая палочки и не глядя в сторону Со Ын. — Если он получит диплом инженера, он вытащит всю семью из этого болота. Он мужчина, на нём держится наш род. А Со Ын… ей четырнадцать. Доучится в средней школе до трёх классов — за это государство пока платит, слава богу. А дальше всё. Какая еще старшая школа? Какое высшее образование? Зачем девочке из нищей семьи тратить деньги на книги и форму? Пойдёт или на швейную фабрику, или… найдем мы ей применение, где получше заботиться будут.
Со Ын тогда не сдержалась. Вспомнив ночной разговор, она тихо, едким, дрожащим шёпотом проронила:
— Но Мин Су-опа даже не родной сын отцу… Почему из-за его учёбы меня должны продавать или выгонять из дома?
Эти слова стали искрой в бочке с порохом.
Отец, молчавший весь вечер, вскинулся мгновенно. Его лицо, побагровевшее от дешёвого алкоголя и скопившейся за месяцы унижений желчи, исказилось. Он не стал спорить. Он просто схватил тяжёлую деревянную вешалку, висевшую у входа, и наотмашь ударил Со Ын по плечу. А когда она упала на деревянный пол, взвизгнув от боли, нанёс еще несколько свирепых ударов по спине и бёдрам.
Мачеха даже не попыталась его остановить — она лишь отвернулась, аккуратно поправляя пиалу Мин Су, а сам Мин Су с холодным, брезгливым равнодушием доел свою порцию редьки и вышел в соседнюю комнату.
— Заткни свою пасть! — орал отец, тяжело дыша и замахиваясь снова. — Ты в этом доме никто! Лишний рот! Твоя мать сдохла, а я тебя кормил и воспитывал! Ты будешь делать то, что скажут, или я вышвырну тебя на улицу к портовым шлюхам прямо сейчас!
Отец и раньше не отличался лаской — после смерти родной матери Со Ын он женился снова слишком быстро, и пасынок Мин Су всегда был для него важнее «девчонки». Но с наступлением кризиса, когда мужское эго мастера-чертёжника было растоптано окончательно, суровое пренебрежение превратилось в повседневную, слепую жестокость. Теперь тяжёлая рука отца гуляла по телу Со Ын по любому поводу: за не вымытую пиалу, за слишком долгий взгляд, за тихо сказанное слово.
Учитель у доски с треском стукнул указкой по полированной деревянной кафедре:
— Чон Со Ын! Ты опять витаешь в облаках? Прочти уравнение номер четыре!
Со Ын вздрогнула, резкое движение отозвалось тупой болью в ушибленном ребре. Она поднялась с места, сжав пальцами край юбки, и низко поклонилась, тихо пробормотав:
— Извините, учитель. Я… я потеряла строку.
По классу прошлась волна смешков. Девочки за соседней партой — дочери зажиточных владельцев местных продуктовых лавок, которых еще не до конца разорил кризис, — переглянулись и смерили её стоптанные, поношенные туфли брезгливым взглядом. В 2000 году бедность и семейный позор шли рядом: вся округа знала, чей отец заложил дом, глушит соджу с утра до ночи и вымещает злость на дочери.
Единственным светлым островком в этой враждебной школьной реальности для Со Ын оставался маленький кружок гитаристов — скромный факультатив, ютившийся в полуподвальном помещении под актовым залом. Школа не выделяла на него денег, из инструментов там стояли лишь три рассохшиеся фанерные гитары отечественной фабрики «Самик» да порванный чехол с медиаторами. Возглавлял кружок старенький учитель музыки, который закрывал глаза на то, что девочки после уроков задерживаются там до самого вечера.
Именно там Со Ын обрела трёх единственных подруг, ставших для неё настоящей опорой.
Высокая, угловатая Пак Джи Су была дочерью местного фельдшера. У неё всегда были слегка растрёпанные короткие волосы, громкий смех и абсолютно бескомпромиссный характер. Джи Су пришла в кружок, потому что мечтала выучить гитарные аккорды рок-групп вроде YB или Ким Кён Хо, и на стёртых подушечках её пальцев никогда не сходили мозоли. Она мгновенно замечала малейшую фальшь — и в игре, и в людях.
Вторая — Ли Хэ Джин — была тихоней с пухлыми щеками и вечно заляпанными пальцами от рисовальной туши. Её отец держал небольшую книжную лавку у пристани, поэтому Хэ Джин приносила в кружок потёртые тетради, куда аккуратно переписывала табулатуры и тексты популярных песен прямо с редких музыкальных журналов. Она играла перебором мягко, певуче и боязливо.
Третьей была Хан Су Джин, бойкая дочь торговки с рыбного рынка. У Су Джин всегда находились в карманах то сушеные кальмары, то мятные конфеты, а еще — редкие сокровища с заходивших в порт иностранных судов. Именно от подруг Со Ын досталось главное сокровище ее тайной жизни: несколько поцарапанных кассет с альбомами Cypress Hill и Onyx, привезённых старшим братом Су Джин. Этот тяжёлый, агрессивный американский хип-хоп с его режущими сэмплами и сырой уличной энергией завораживал Со Ын до дрожи. Она затирала плёнки на старом плеере до дыр, тайком подпевая безумному качу и ритмичным выкрикам, оттачивая слитную и хлёсткую подачу.
Когда после окончания четвёртого урока учителя разошлись, подруги сразу заметили, что Со Ын едва двигает левой рукой, не в силах