Звезда за облаками - Artyr Gor

Май 2000 года. Южная Корея, остров Чеджу, прибрежный район Коннип-дон.

Сквозь приоткрытое деревянное окно классовой комнаты на втором этаже Девичьей средней школы Чеджу доносился тяжёлый, сырой и въедливый запах: смесь высушенной на солнце морской соли, гниющих на базальтовых камнях водорослей и ядовитых дизельных выхлопов из портовой зоны. В мае на острове обычно буйно зацветает дикий мандарин, затапливая крутые улочки сладким, пьянящим ароматом, но в этом году воздух казался пропитанным только гарью от жжёного каменного угля, морской сыростью и тяжёлым, удушливым страхом, висевшим буквально над каждым черепичным навесом.

Чон Со Ын сидела за третьей партой у окна, уткнувшись подбородком в скрещенные руки на шершавой, испещренной иероглифами и надписями поверхности деревянного стола. На ней была новенькая, но явно купленная с чужого плеча тёмно-синяя школьная форма с белым матросским воротничком — кёбок. Мачеха выудила её на распродаже конфискованного имущества закрывшегося ателье у старого рынка, поэтому пиджак мешком висел на узких, хрупких плечах четырнадцатилетней девочки, а рукава пришлось подвернуть, закрепив с изнанки погнутыми английскими булавками.

Учитель математики — сухощавый, сутулый мужчина в потёртом костюме-тройке фасона восьмидесятых годов — что-то глухо и монотонно чеканил у доски, со стуком вычерчивая длинные уравнения белым мелом. Каждое его резкое движение отзывалось гулким эхом в полупустом классе, но Со Ын его совершенно не слышала. Перед её глазами все еще стоял вчерашний вечер. И тёмный, опухший синяк, расползавшийся под плотной тканью её школьного пиджака прямо на левом плече, жгло тупой, пульсирующей болью от малейшего вздоха.

Всего два с половиной года назад их семейный дом в Коннип-доне считался крепким, зажиточным и уважаемым. Отец был не просто чертежником — он служил старшим мастером-конструктором на верфи Халлим, лично руководил сборкой мощных деревянных и стальных сейнеров для глубоководного промысла в жестоких, штормовых водах Восточно-Китайского моря. В его домашнем кабинете всегда пахло свежей сосновой стружкой, канифолью, чертёжной тушью и дорогой табачной смесью для трубки. Мачеха держала собственную галантерейную лавку у центрального городского рынка: ровные ряды цветных шёлковых ниток, импортные атласные ленты из Японии, заколки с искусственным перламутром и заграничная косметика, которую наперебой раскупали жёны капитанов рыболовецких шхун.

А потом наступил «Чёрный ноябрь» 97-го года. Азиатский финансовый кризис, который все в Корее со страхом и проклятиями называли «Кризисом МВФ».

Сначала встали заказы. Рыболовецкие кооперативы и мелкие судоходные компании разорились за пару недель, когда сеульские и пусанские банки прекратили выдачу кредитов и заблокировали счета. Верфь Халлим запечатали толстыми жёлтыми лентами с печатями судебных приставов, а отца выставили за ворота без единой воны выходного пособия, дав ровно полчаса на то, чтобы собрать с чертёжных столов свои линейки и рейсшины. Мачеха сопротивлялась дольше — она пыталась торговать в убыток, брала деньги под бешеные проценты у местных уличных ростовщиков, но в начале весны кредиторы просто приехали на грузовике и вывезли из её лавки всё до последнего рулона ниток и упаковочной бумаги.

С того дня жизнь в их некогда тихом доме превратилась в настоящий, ежедневный ад.

Но самым страшным был даже не вчерашний удар вешалкой. Самым страшным стало то, что Со Ын случайно услышала три дня назад, поздно ночью, когда она легла спать на тонком футоне в своей крошечной комнате.

Родители и её сводный брат Мин Су думали, что девочка давно спит. Они сидели в главной комнате за низким столиком, на котором стояла полупустая зелёная бутылка дешёвого соджу и тарелка с солёной редькой. Со Ын проснулась от глухих, давящих голосов и замерла, боясь даже вздохнуть.

— Пять миллионов вон на первый семестр для Мин Су — это только начало, — тихо, но с железной, ледяной настойчивостью говорила мачеха, звеня стеклянной стопкой. — Потом потребуются деньги на жилье в Сеуле или в центре Чеджу, на учебники, на взносы в студенческий фонд. Если Мин Су оступится сейчас, если он не поступит из-за отсутствия денег — мы все здесь сгниём на этом чёртовом острове. Он мужчина, единственный полноценный наследник, который сможет зарабатывать большие деньги и содержать нас в старости.

— А где я возьму эти деньги? — хрипло, со злобой отозвался отец. Его голос был сиплым от ежедневного алкоголя. — Ты видела мой рабочий стол? На верфи даже гвозди вывезли! Меня никуда не берут! Мастером на стройку — и то отказывают, говорят, возраст и диплома инженера нет!

— А твоя девчонка? — неожиданно подал голос Мин Су. Голос девятнадцатилетнего парня звучал холодно, прагматично и полностью бездушно. — Зачем она вообще числится в этой семье? Ей четырнадцать. На неё идут деньги: одежда, еда, школьные сборы, учебники. Доучится в средней школе — и что дальше? Ей нужно оформлять документы, покупать новую форму для старших классов, платить за вступительные экзамены. Зачем тратить хотя бы вону на бабу?

— Я уже сказала, — подала голос мачеха, подсаживаясь ближе к мужу. — В старшую школу она не пойдет. Это решено. Но просто отправить её на швейную фабрику или в бакалейный цех — этого мало. Там дают копейки, она их половину сама проест. Я говорила позавчера с господином Паком… Ну, тем самым, у которого старый склад на причале и три рыболовецких судна под залогом.

Отец молчал, лишь слышно было, как он жадно проглотил рюмку соджу.

— Паку уже под пятьдесят, у него умерла жена в прошлом году, — продолжала мачеха шёпотом, от которого у Со Ын за дверью похолодели кончики пальцев на ногах. — Ему нужна девка в дом. Хозяйство вести, за старой матерью убирать, да и для постели. Он сказал… если мы отдадим Со Ын ему в дом сразу, как только она доучит свои три обязательных класса в средней школе и получит бумажку от государства, он простит нам наш долг по галантерее. Все три миллиона вон с процентами! И еще миллион сверху накинет наличными — как раз Мин Су на первый взнос в университет!

— Ей же будет всего шестнадцать корейских лет… — глухо пробормотал отец, но в его голосе не было ни капли протеста, только трусливое сомнение. — По закон без согласия…

— Какой закон, ты о чем?! — зло перебила его мачеха. — Кризис на дворе! Люди детей в детдома сдают, потому что кормить нечем! Мы что, оформлять брачный союз через загс будем? Нет! Просто отдадим её в его дом как воспитанницу или неофициальную жену. Пак