Звезда за облаками - Artyr Gor

Дед с едва заметным дрожанием в мозолистых, сработаных пальцах вытащил из кармана традиционный красный конверт с новогодними деньгами (себэтдон) и вложил его в ладонь внучки:

— Расти строгой к себе, но доброй к людям, Со Ын-а. И никогда не давай гнуть свою спину. Никому.

Они только присели к столу, и дедушка поднял ложку, чтобы отведать первого праздничного глотка ттокгука, как тишину священного утра разорвал дикий, скрежещущий визг.

Во дворе с грохотом и треском ударилась о каменную стену деревянная калитка. Раздался тяжелый топот нескольких пар ног, сопровождаемый отборной, пьяной руганью.

— На ловца и зверь бежит, — ледяным, мгновенно собравшимся тоном отозвался в сознании Артём. — Началось, Со Ын. Никаких соплей. Держись ровно.

Со Ын даже не вздрогнула. Лишь её пальцы, сжимавшие деревянные палочки для еды, на секунду побелели в суставах.

Дверь в прихожую распахнулась без стука, впустив в тёплый, пахнущий кунжутным маслом и хвоей дом, сноп пронзительного холода, вонь перегара, дешёвого сигаретного дыма и немытых тел.

На пороге стояли трое.

Первым, тяжело дыша и едва держась на ногах от пьяного угара, ввалился Чон Чхоль Су — биологический отец Со Ын. Человек, чьё лицо превратилось в опухшую, серую маску с провалившимися глазами, лопнувшими капиллярами на носу и глубокими морщинами порока. На нём была грязная, засаленная куртка с вырванной молнией, а от его дыхания разило дешёвым соджу настолько сильно, что у Мин А, сидевшей у края стола, перехватило дыхание.

За его спиной семенила его жена — худая, крикливо накрашенная женщина средних лет с обесцвеченной, пережжённой «химией» на голове. Её узкие, бегающие глазки мгновенно, с хищной жадностью обшарили комнату, зацепившись за шёлковый ханбок бабушки, дорогие чемоданы в углу и накрытый богатый стол. Замыкал процессию их сын — угрюмый парень в рваных кроссовках, который нагло шмыгал носом, смотря на всех с тупой, озлобленной завистью.

— О-о-о-о! Ну надо же! Посмотрите на них! — проорал Чон Чхоль Су, нагло ступая грязными, облепленными мокрой глиной ботинками прямо на чистый деревянный пол. — Празднуют! Богачи сеульские! Чокаются! А родного отца, значит, за порог?! На мороз?!

— Чхоль Су, замолчи… Пошёл вон из дома! — дедушка Кан Чхоль Мин медленно, с трудом поднялся из-за стола. Его лицо потемнело, став похожим на старый базальт, а жилистые, покрытые венами руки сжались в квестый кулаки. — Сегодня Солалль! День предков! Ты как смеешь вламываться сюда в таком виде, скотина?!

— Дед, ты мне рот не затыкай! — взвизгнул отец, делая неуверенный шаг вперёд и тыча прокуренным, дрожащим пальцем в сторону Со Ын. — Я к своей дочери пришёл! К своей кровной плоти и крови! Вся деревня… вся деревня, матерь вашу, гудит! В магазине только и разговоров: «Со Ын по телевизору! Со Ын с Вон Бином под ручку! Со Ын миллионы вон в Сеуле лопатой гребёт!». А отец… отец родной в долгах как в шелках! За мной ростовщики с арматурой ходят! Мне за дом платить нечем! А эта дрянь тут шелка надевает на старуху?!

— Ты как разговариваешь, тварь?! — дедушка сделал шаг вперед, но бабушка с тихим стоном схватила его за рукав, заливаясь слезами.

— Не трогай его, Чхоль Мин, прощу тебя, не надо… — плакала бабушка, прижимая руки к груди. — Чхоль Су-я… сынок… ну проспался бы ты… Зачем ты праздник ломаешь? Мы же тебе…

— Заткнись, старуха! — нагло вмешалась жена, проталкиваясь вперёд и бесцеремонно упирая руки в бока. Женщина ткнула пальцем в Со Ын, которая продолжала неподвижно сидеть за столом. — Сидит, фифа сеульская! Нос отвернула! В дорогой куртке, воротник пуховый! А наш Мин Су — её брат — в дырявых кедах ходит! Ему на учёбу надо, ему компьютер нужен! Вы думаете, мы не знаем законов?! Чхоль Су — её законный отец! По законам Кореи дети обязаны содержать своих родителей! Все её гонорары за кино, за SBS, за рекламу — это деньги семьи! Отдавай деньги, дрянь! Отдавай всё, что привезла, иначе мы отсюда не уйдем!

— Да! — зарычал отец, ударив себя кулаком в грудь и пошатнувшись. — Я тебя рожал! Я тебя кормил, пока ты пешком под стол ходила! Ты мне по гроб жизни обязана! Если ты сейчас же не отдашь мне пятьдесят миллионов вон… Нет, сто миллионов! Я пойду в Сеул, я пойду к журналистам! Я на всех углах опозорю твоё имя! Напишу в газеты, как «звезда кино» бросила отца умирать с голоду! Тебя выгонят из кино! Тебя сотрут в порошок!

В комнате повисла тяжёлая, гулкая тишина. Было слышно только, как за окном шуршит по стеклу ледяная крупа, да тяжёлое, с хрипом, дыхание пьяного Чон Чхоль Су.

Бабушка тихо всхлипывала, закрыв лицо руками. Дедушка стоял, тяжело дыша, и в его глазах читалась такая нечеловеческая боль за бывшего зятя, превратившегося в чудовище, что этот груз, казалось, ломал ему хребет.

И тут Со Ын медленно поднялась.

Она не кричала. На её лице не было ни единой слезы, ни единого мускула, который бы дрогнул. Её глаза — глубокие, бездонные и нечеловечески холодные — въелись в лицо отца с такой сокрушительной силой, что Чон Чхоль Су невольно запнулся и сделал полшага назад, споткнувшись о собственный каблук.

— Нападай первой, девчонка, — тихо и жестко прошептал Артём. — Бей прямо в кость. Без жалости.

— Ты сказал, что ты меня кормил? — голос Со Ын прозвучал в замершей комнате как удар стального клинка по льду. — Ты сказал, что ты меня рожал?

Она сделала один медленный, плавный шаг к нему.

— Давай вспомним, Кан Мин Хо. Давай вспомним зиму 1999 года. Мне было двенадцать лет. На улице был такой же ледяной шторм. Ты проиграл в карты последние деньги из маминой страховой выплаты. Ты пришёл домой пьяный, выгреб из буфета последнюю горсть риса и выгнал меня на веранду в одной майке и дырявых носках за то, что я плакала и просила есть. Я сидела на морозе четыре часа, пока дедушка не пришёл из мастерской и не выбил дверь.

— Я… я тогда выпивши был! Это не считается! — заикаясь, выкрикнул отец, но его лицо пошло грязно-белыми пятнами.

— Вспомним весну 2000-го? — продолжение говорила Со Ын, сделав ещё шаг. Её голос нарастал, наполняясь леденящей, разрушительной мощью. — Когда ты стащил из дома дедушкины инструменты, чтобы заложить их в ломбард? Когда дед схватил тебя за руку, ты толкнул его так, что он упал головой на каменный порог и месяц не мог встать! Ты хоть раз спросил, жив ли