Пламенев. Книга 4 - Сергей Витальевич Карелин

— Я… начинаю понимать, — сказал медленно. — Внутри вашего собственного рода вас не любят. Или боятся. Не ценят по достоинству, несмотря на ваш уровень. Возможно, видят в вас прямую угрозу из-за вашей силы, происхождения от матери или просто из-за вашего характера. И вы, прекрасно понимая это, несмотря на ваш реальный уровень предпочитаете не бороться открыто, а скрываться. Не привлекать лишнего внимания. Выглядеть для всех — для отца, братьев, для всего города — беспутным пьяницей, безмозглым дураком и завсегдатаем публичных домов, который тратит время на сомнительные связи с полуразгромленной бандой и просиживает штаны в дорогих кабаках. Никто не будет ждать от вас серьезных действий, стратегических ходов, претензий на власть.

Я сделал небольшую, но ощутимую паузу, проверяя его реакцию. Он не двинулся, не моргнул, только в уголках его глаз, в тех самых тонких морщинках, что прорезались от смеха, теперь собралось другое напряжение — не от улыбки, а от предельной сосредоточенности, от ожидания продолжения.

— И тогда ваше сегодняшнее предложение мне — это не просто выгодное дело или замена одного партнера на другого. Это ваш первый реальный, активный шаг. Шаг из тени. Шаг к тому, чтобы заявить о себе внутри рода не как о пьяном бездельнике, а как о сильном игроке. Создать свою собственную, лояльную силовую структуру, свою опору на улице, которой вы сможете управлять через подставное лицо — через меня. Даже если для этого придется пожертвовать старым, отработанным инструментом в лице Ивана Червина. По сути, вы предлагаете мне помочь вам его предать, отодвинуть в сторону, чтобы укрепить ваши личные позиции в борьбе за наследство Топтыгиных.

Игорь слушал не перебивая, не пытаясь возразить или поправить. Он просто впитывал слова. Потом его лицо внезапно расслабилось, все морщинки разгладились, уголки губ задрожали, и он разразился смехом.

Не тем громким, пьяным хохотом, что был раньше, а чистым, почти искренним, но от этого не менее жестким и безрадостным. Он смеялся, откинув голову на спинку кресла, и даже вытер указательным пальцем выступившую слезу в уголке глаза — слезу не от веселья, а от спазма долго сдерживаемых нервов.

— Браво, — сказал он, когда смех утих так же резко, как и начался, оставив после себя лишь легкую, нервную улыбку на его губах. — Браво, Александр. Ты прав почти во всем. Досконально разобрал мотивацию, как хороший следователь. За исключением одного маленького, но, поверь, очень важного нюанса.

Он придвинулся к столу, уперся локтями в столешницу, и его взгляд снова стал острым, колющим, как отточенное лезвие.

— Мне, честно говоря, нет абсолютно никакого дела до судьбы Ивана Червина. Я не настолько хороший или благородный человек, чтобы задумываться о том, какие последствия мои решения принесут для стареющего однорукого бандита. Он был полезным инструментом последние два года. Возможно, перестанет быть им уже завтра. В этом мире, в котором мы живем, есть только два варианта: либо ты используешь других, либо тебя используют. Сантименты, благодарность, мораль — это роскошь для слабых, для тех, кто может себе позволить проигрывать. Я не могу.

От его слов, сказанных абсолютно спокойно, без злобы или пафоса, просто как констатация закона природы, в животе похолодело, будто я проглотил кусок льда.

Но не подал виду, не дрогнул. Просто продолжил смотреть на него тем же ровным, оценивающим взглядом, заставляя лицо оставаться нейтральной маской.

— Но насчет главного — да. Ты попал точно в цель. Мой отец, Геннадий Викторович Топтыгин, стар. Болен. Он уже не может держать весь род в ежовой рукавице, как делал это двадцать лет. И скоро — может, через год, может, через два — он либо начнет передавать власть и титул, либо их начнут отбирать у него силой. У меня есть два старших брата от законной жены. Есть сестра, которая замужем за влиятельным чиновником из Морозовска. И есть еще с десяток двоюродных, троюродных — всех тех, кто считает, что имеет право на кусок пирога. И все они уже точат ножи, строят альянсы. Я не намерен остаться в этой драке с носом, довольствуясь жалкой пенсией и титулом «младшего отпрыска».

Он откинулся в кресле, разводя руками в стороны, будто демонстрируя очевидную, всем видимую истину.

— Мне нужна сила. Не только личная, вот эта, — он постучал костяшками пальцев по груди в области сердца и Сердца, — а реальная, осязаемая, которую можно применить. Люди, структура, влияние на улицах, контроль над потоками денег и информации. То, что можно противопоставить фамильным ресурсам, семейным дружинам и связям моих уважаемых родственников. Червонная Рука, приведенная к порядку и поставленная под мой полный контроль — через тебя как лицо и лидера, станет именно таким активом. Первым, но далеко не последним. А если я в итоге выйду победителем в этой тихой семейной войне…

Он снова резко наклонился вперед, и в его голосе зазвучала и заблестела та самая почти соблазнительная нота, с которой торговцы на рынке предлагают самый лучший, но сомнительный товар.

— Если стану главой рода Топтыгиных, я смогу легализовать твою банду полностью. Без шуток. Сделать ее законной, признанной силовой и охранной структурой под прямой эгидой и покровительством нашего клана. Даже, чем черт не шутит, побочной, но уважаемой ветвью рода, с правом носить нашу символику, с доступом к нашим ресурсам, складам, мастерским, с нашей юридической и силовой защитой. Ты и твои самые верные люди станете не подпольными громилами, а уважаемыми, легальными специалистами по безопасности. С чистыми биографиями, с документами. Это в тысячи раз больше, чем Червин может предложить тебе когда-либо. И больше, чем ты сможешь достичь самостоятельно за всю оставшуюся жизнь. Гораздо больше.

Однако я снова покачал головой, даже не задумавшись. Все внутри было спокойно и холодно. Решение принято.

— Нет, — сказал просто, без вызова или пафоса в голосе, но и без малейших колебаний. — Я искренне благодарен за предложение. Оно действительно решает многие мои текущие и будущие проблемы одним махом. Но я не прощу себе, если ради сиюминутной, хоть и огромной выгоды предам человека, который, пусть из своих соображений, уже доверился мне и реально помог, вложился. Доверие — штука такая. Если ее один раз сломаешь, даже с самыми лучшими намерениями, потом уже не склеишь. Ни с этим человеком, ни с самим собой. И уж точно ни с кем другим после этого. Все будут знать, что твое слово — пустой звук.

Я посмотрел ему прямо в глаза, зная заранее, что мои следующие слова