Пламенев. Книга 4 - Сергей Витальевич Карелин

— И позволю себе, раз уж мы говорим начистоту, дать вам совет, хотя вы им, без сомнения, не воспользуетесь: не стоит так легко и без сожаления поступать с теми, с кем уже заключили соглашение, которое работало. Сегодня вы списываете со счетов, кидаете отца, потому что видите более перспективный, острый инструмент в моем лице. Завтра этот новый, острый инструмент, усвоивший ваш стиль, может точно так же кинуть вас, увидев на горизонте кого-то более могущественного или блестящего. Подобный пример заразителен. А репутация стоит дороже, чем любые сиюминутные тактические выгоды. Ее не купишь потом ни за какие деньги.

Игорь сидел, неподвижно опершись подбородком на сцепленные перед лицом пальцы, образовавшие своеобразную пирамиду. Его лицо было задумчивым, почти отстраненным. Он не злился, не спорил, не пытался переубедить. Просто слушал.

Тишина в комнате стала густой, почти осязаемой, нарушаемая лишь тихим потрескиванием догорающих поленьев в камине.

Я медленно отодвинул стул. Дерево скрипнуло по полированным половицам. Звук прозвучал громко в этой тишине, поставив точку.

— Извините, что отнял ваше время, — сказал я, поднимаясь на ноги. Мышцы спины и ног были напряжены, готовы к любому развитию событий. — Спасибо за встречу и за решение вопроса с розыском. Это был серьезный шаг с вашей стороны.

Развернулся, чтобы идти к двери, чувствуя его взгляд на своей спине, словно физическое давление между лопаток.

— Погоди, — раздался голос сзади.

Он звучал негромко, но четко, спокойно, даже с легкой, странной усталостью — как у человека, закончившего долгий и утомительный спор. Я остановился не сразу, а через шаг, и медленно обернулся.

Игорь смотрел на меня уже по-другому. Его взгляд был лишен теперь и прежнего оценивающего давления, и скрытой насмешки. В нем было что-то нейтральное, почти любопытствующее.

— Подожди секунду. Отойдем от темы сделок. Скажи мне честно, тебе самому что-нибудь нужно? Сейчас. Не в рамках большой игры, не как аванс или поддержка будущего кандидата. Просто… небольшая, личная плата за твой совет. За тот совет, который, как ты сам верно заметил, я, с вероятностью в девяносто девять процентов, проигнорирую. Но он прозвучал. И был, как ни странно, не совсем глупым.

Я удивился, почувствовав легкий щелчок в сознании, сдвиг парадигмы. Такого поворота я не ожидал. Он не злился на отказ, не пытался давить или угрожать. Вместо этого… предлагал что-то в ответ, как бы оплачивая мою «услугу» честности.

Но что? Просить что-либо — значило снова ввязываться в его сети, пусть и на других, более тонких условиях. Создавать новую связь, новый долг.

Я несколько секунд молчал, пытаясь прочитать скрытый подтекст на его спокойном лице. Не нашел.

— Мне не нужно ничего конкретного, — ответил после взвешенной паузы, тщательно подбирая слова. — Ни денег, ни оружия, ни новых связей. Разве что… одна вещь. Нематериальная. Надежда. Просто надежда на то, что вы все-таки прислушаетесь к тому, что я сказал. Хотя бы к части. И что вы не станете немедленно и безвозвратно отказывать в поддержке отцу. Он не так слаб и беспомощен, как может показаться со стороны. И не так уж бесполезен, даже в вашей большой игре. Он еще способен вести за собой людей, которые верят ему. И его слово, данное тем, кого он считает своими, для этих людей невероятно много значит. Таких людей… опытных, умеющих держать удар и держать слово, — не стоит просто так, с легким сердцем списывать со счетов. Они могут быть якорем, а не балластом.

Игорь смотрел на меня еще несколько долгих секунд, его лицо оставалось невыразительным. Потом он медленно, как бы нехотя, кивнул. Не согласие, а скорее констатация того, что мои слова были услышаны.

— Хорошо. Я подумаю над этим. Над всем, что ты сегодня сказал.

Его тон был абсолютно нейтральным, не обещающим ничего конкретного. Не «я сделаю», а «я подумаю». Но в контексте всего разговора, учитывая, кто он и что только что предлагал, это само по себе было больше, чем я мог ожидать.

Я кивнул в ответ — коротко, вежливо, больше не сказав ни слова. Слова были исчерпаны. Повернулся к двери, ощущая на затылке его неподвижный взгляд, дошел до массивной дубовой створки, взялся за холодную бронзовую ручку.

На мгновение задержался, ожидая оклика, нового предложения, угрозы.

Тишина.

Открыл дверь, вышел в теплый, освещенный лампами-факелами коридор и мягко закрыл ее за собой, не хлопая. Спустился в общий зал, кивнул старику-слуге, который провожал меня к Игорю, забрал и надел свой бекеш и вышел вон.

На улице было светло, часа два дня. Бледное, белесое пятно солнца висело низко над крышами, не давая тепла, — только скудный, рассеянный свет.

Уличный воздух ударил в лицо — резкий, холодный, но чистый, с кристальным запахом недавно выпавшего снега, жженого сахара с ближайшего лотка и хвои от разложенных для продажи вязанок еловых лап.

Я на секунду замер на пороге, делая глубокий, медленный вдох, стараясь физически вытолкнуть из легких и головы тяжелую атмосферу того разговора.

Слова, расчеты, скрытые угрозы и предложения — все это нужно было отложить. Отложить и запечатать в дальний угол сознания. Разобрать позже, в тишине и одиночестве, когда эмоции осядут. Не сейчас.

Я осмотрелся, впервые за долгое время просто наблюдая, а не оценивая обстановку на предмет угроз или путей отхода. Город готовился к Новому году, и делал он это иначе, совсем не так, как в деревне.

В селе это было просто, почти примитивно: на сам праздник — большое, шумное застолье для всей общины, похожее на то, что устраивали в честь прорыва Фаи.

Накануне — колядки, где молодежь и подростки бегали по дворам после заката, кричали выученные или тут же сочиненные прибаутки, стуча в ставни, выпрашивая угощение: пироги, лепешки, а если повезет — мясо или сало.

Дома изнутри не украшали — нечем и незачем. Улицы — тем более.

Меня на эти общие застолья никогда не звали. Максимум тетя Катя могла принести с общего стола пару остывших пирожков с капустой или кусок подсохшего кулича, кинув их на наш кухонный стол без единого слова, будто подавая милостыню. Праздник был где-то там, за стенами нашей избы — шумный, яркий, пахнущий медом и жареным мясом, и он всегда оставался чужим.

Здесь, в Мильске, все было иначе. И масштабнее, и осознаннее.

На всем протяжении улиц, висели треугольные флажки, сшитые из дешевой, но яркой ткани: красной, синей, желтой. Они были