Пламенев. Книга 4 - Сергей Витальевич Карелин

— Спасибо, — сказал ровно, без эмоций, — я сам справлюсь. Можешь не беспокоиться.

Ее улыбка на миг дрогнула, в глазах мелькнуло что-то вроде обиды или разочарования. Она секунду посидела неподвижно, потом плавно поднялась, отступила на шаг и застыла в ожидании, скрестив руки на груди.

Молодой человек громко рассмеялся.

— Что такое? — прокричал он. — Девчонка не по нраву? Говори, я другую пришлю! У меня их тут целый выводок!

Я покачал головой.

— Девушка прекрасна. Просто я пришел для дела, а не для развлечения. Не люблю это смешивать.

Он закатил глаза, снова засмеялся, но на этот раз звук был более резким.

— Молод ты еще, дружище! Не понимаешь радостей жизни! Если есть возможность и дело сделать, и удовольствие получить — грех не воспользоваться!

Он потрепал блондинку по щеке, та притворно взвизгнула.

— Но раз уж ты такой серьезный птенец… — он внезапно выпрямился в кресле, и его голос, хоть и заплетающийся, приобрел оттенок команды: — тогда с моей стороны будет невежливо не соответствовать. Девки, на выход. Все. Быстро.

Блондинка и рыжая замерли на секунду, обменялись быстрыми взглядами. Разочарование было написано на их лицах слишком явно: такой клиент, да еще в предпраздничный вечер, сулил хорошие чаевые.

Но спорить они не посмели. Молча, почти бесшумно, вышли из-за стола, прошли мимо меня, не глядя, и скрылись за дверью. Дверь закрылась с тихим щелчком.

В комнате воцарилась тишина, нарушаемая только потрескиванием ламп и тяжелым дыханием молодого человека. Запах духов и вина теперь казался гуще, почти удушающим.

Мы остались одни. Он сидел расстегнутый, с красным лицом, но его пьяные глаза теперь смотрели на меня более пристально, будто сквозь алкогольную пелену проступило что-то иное — холодное и оценивающее.

Молодой человек вдруг откинулся в кресле и провел ладонью по лицу. Движение было резким, почти грубым.

— Прости за этот цирк, — сказал он, и голос звучал уже иначе — ниже, четче, без хрипоты. — Иногда приходится быть пьяным. Особенно когда вокруг много глаз. И когда нужно, чтобы определенные люди думали о тебе именно как о пьяном бездельнике.

Он поднял руку, странным жестом зажал ладонью нос и рот, зажмурился. Мышцы на шее и плечах напряглись, будто он поднимал невидимую тяжесть. Он замер.

В комнате резко похолодало. Не постепенно, а сразу, будто я окунулся в прорубь. Воздух стал леденющим, сырым. У меня изо рта вырвался пар — белый, густой. Я непроизвольно вздрогнул.

От тела молодого Топтыгина повалил пар другого цвета: бело-коричневый, мутный, густой. Он выходил клубами из-под расстегнутой рубахи, со лба, из рукавов, окутывая фигуру дымчатым ореолом.

И вместе с ним по комнате ударил запах. Резкий, едкий, концентрированный — чистый спирт, перебродившее зерно и что-то еще, горькое, как аптечная настойка. Запах был настолько сильным, что у меня защипало в носу и слегка заслезились глаза.

Так продолжалось около минуты. Он сидел недвижимо, статуей, только пар клубился вокруг него, а холод сгущался, заставляя дерево стола слегка потрескивать. Потом он резко, с хриплым звуком выдохнул, убрал руку от лица и открыл глаза.

Запах в комнате теперь стоял невыносимый. От него першило в горле. Впрочем, затем Топтыгин взмахом руки послал поток холодного воздуха к слегка приоткрытому окну, полностью распахнув его, и в помещение устремился свежий воздух зимней ночи.

И сам он выглядел совершенно иначе. Краснота сошла с лица, оставив лишь легкую здоровую бледность. Глаза, еще минуту назад мутные и блуждающие, стали ясными, с острым, оценивающим взглядом, который мгновенно замечал каждую деталь.

В движениях, когда он поправил рубаху и откинул со лба черную прядь волос, не осталось и намека на пьяную неуверенность или разболтанность. Каждое действие было экономным и точным.

— Еще раз извиняюсь за вонищу, — сказал он, и голос был теперь полностью трезвым, даже немного усталым. — Дух гонять через легкие и поры — эффективно, но неэстетично. Зато быстро. Минута — и ты чист.

Он встал, немного скованно потянулся, будто разминая затекшие мышцы, кости хрустнули. Потом снова сел, так же жестом закрыл окно, отодвинул пустой бокал и посмотрел на меня прямо, без тени прежнего панибратства.

— Давай начнем сначала. Я Игорь Буранов-Топтыгин. И мне было невероятно любопытно познакомиться с тобой, Червин-младший.

Я кивнул, но внутри что-то подсознательно напряглось от того, что он представился этим именем. В памяти всплыли красные мундиры, огонь, лицо Звездного.

Мое лицо, должно быть, выдало мгновенное напряжение, и Игорь его заметил. Он усмехнулся, но на этот раз смех был другим — коротким, чистым, без притворства, и в нем не было ни капли веселья.

— Не волнуйся. Технически я — Топтыгин. Но по духу и по выбору — Буранов. Фамилия матери. Она была… из другого круга. Не из тех, кто считает, что дворянский статус дает право на особый воздух. Так что перед тобой не совсем тот Топтыгин, о котором ты, возможно, думаешь.

Это объяснение сняло остроту, но не устранило настороженность полностью. Хорошо. «Мать из другого круга» могло означать что угодно: от другого, менее знатного клана до простолюдинки, что само по себе было бы скандалом.

Но он явно, по крайней мере в разговоре со мной, хотел дистанцироваться от отцовского клана. Это было интересно.

— Александр Червин, — представился в ответ. — Спасибо, что приняли. И за решение вопроса с розыском.

Он махнул рукой, будто отмахиваясь от формальностей, как от надоедливой мухи.

— Просто так бы не пригласил. У меня есть две причины. Первая — простое человеческое любопытство. Я с твоим… отцом сотрудничаю уже больше двух лет. Решаю вопросы, когда его люди пересекают черту, после которой городская стража готова хвататься за них всерьез. Обычный порядок отработан: если стражники взяли кого-то из его банды — за драку на рынке, за неуплату пошлины, за сбыт краденого с лотка, — Червин дает им посидеть. Неделю, две. Потом я помогаю парню выйти. Это дисциплинирует его шпану и недорого стоит мне в плане потраченных связей. А тут… — он сделал намеренную паузу, изучая, как я восприму следующие слова, — появляешься ты. Розыск объявили не за что-то прямо серьезное, конечно, но бегство от преследования как-никак карается каторгой, пусть и ненадолго. И надо же — внезапно обретенный сын! Понятно, Червин приходит ко мне и говорит: «Этот — особый. Вытащи его полностью, чисто, чтобы ни намека не осталось». Стал настаивать, чуть ли не давить.