Боевые пловцы Сталина. Воспоминания адмирала ГРУ - Леонид Константинович Бекренев
Мать колебалась. Конечно, ей трудно было выпустить своего младшего в такой далекий самостоятельный полет. Что еще там получится?! А здесь-то я приобщен к хорошему делу.
— Какой из тебя командир, — сказала мать. — Ты еще «чижик» (так называли меня рабочие цеха ЯГЭС из-за относительно маленького роста).
— Напрасно, мамаша, вы так думаете, — вступил в разговор А. А. Жиров. — У нас говорят, что он по-командирски музыкантами командует. А сам-то как? — спросил Жиров. — Не боишься?
— Не боюсь, — ответил я. — Хотел бы поехать и учиться.
— Поезжай! — с доброй грустью и влажными глазами сказала мать.
Наверное, на полминуты возникло молчание, оба смотрели на меня. Молчание прервала мать.
— Александр Александрович говорит, что Ленин поручил комсомолу над флотом шествовать, велел молодым учиться. Царство небесное этому доброму человеку! — сказала мать.
— Да уж какое, мамаша, царство на небесах-то? — возразил Жиров. — Ильич-то не верил ни в бога, ни в черта.
— Это враки! — в свою очередь возразила мать. — Вы, Александр Александрович, человек умный, рассудительный, — продолжала она, — а клевету распознать не сумели. Это Дунаевы, Вахромеевы, Оловянишниковы (она назвала крупных купцов и фабрикантов, ныне в их роли — Чубайсы, Ходорковские, Гусинские…) клеветали на Ленина, что он якобы антихрист, безбожник, разрушитель. Так то же враги Ленина! Кто же, как не бог, помогал ему творить добро бедным, простым людям, изгнать богатеев и душителей народа?!
— Ай, да мамаша! — рассмеялся Жиров. — Здорово отчитала меня. И что верно, то верно. Фабриканты, купцы, банкиры, помещики — действительно враги Ленина и его добрых дел. Немало возводили на него подлых, мерзких поклепов. А в бога-то все-таки он не верил. Верил в разум человека и в силы народные, особенно в силы рабочего класса и беднейшего крестьянства.
Диспут, возникший между тещей и зятем, закончился в пользу моей поездки в Ленинград.
На следующий день я передал Саше Белову о согласии Елизаветы Евграфовны на мою поездку в Военно-морское училище. А он в ответ на это сказал, что прежде чем вести меня в горком комсомола, согласовал вопрос с Жировым, который, поддержав мою кандидатуру, обещал подготовить Елизавету Евграфовну к согласию на мою поездку.
В пути
Впервые в жизни я вошел тогда в вагон поезда дальнего следования: Кострома-Ленинград, через Рыбинск, Бежецк, через Бологое, на магистраль Москва-Ленинград.
На вокзале провожали меня мать и сестра Раиса. Билетами обеспечил представитель городского Военкомата. От ЯГЭС нас было двое: кроме меня, ехал Виктор Сарбунов, бывший гэпэшевец — воспитанник Губпролетшколы.
Народу в вагоне, как говорится, «полна коробочка». Я пристроился на полке третьего этажа общего пассажирского вагона. Духотища. Но открывать окна не разрешалось. Топливом паровоза были дрова, из его трубы выбрасывался густой черный дым, и пучки искр, залетавших в окна, могли быть причиной возгорания. Средняя скорость поезда была небольшой. Остановки происходили не только в городах, но и почти на каждом полустанке. В пунктах, в которых паровоз заправлялся водой и дровами, принимал или выгружал багаж, стоянки занимали от 20 до 30 минут. Помня наказ матери, я всю дорогу не выходил из вагона. Вещей с собой — маленький узелок с запасной парой белья, и еще меньше узелок — с харчем.
В светлое время смотрел в окно. Перед взором проходили подлески, лесные массивы, луга, картофельные поля, полосы сжатых зерновых, холмы, овраги, ручьи и реки с берегами, заросшими ветлами, ивами, вязами, опустившими свои гибкие ветви в воду. Все это под солнечными лучами и голубым небом создавало своеобразную гамму красок с уже появившимися местами желто-багряными пятнами. Красива русская природа!
А вот деревушки, их дома, подсобные строения, ограждения дворов и участков земли составляли грустное, жалкое зрелище: домишки покосились, покрыты высохшей, выцветшей грязно-серой соломой; стены подсобных строений дырявые, ограждения из разнодольных жердей уложены сикось-накось, разрушались. Смотрел на такие картинки и вспоминал некрасовские «Гореловы», «Нееловы»…
Проходили, не обращая внимания на поезд, женщины с ведрами на коромысле, наполненными речной водой: босые, в легких кофтах и длинных юбках с заткнутыми с боков за пояс подолами. У других — на плече корзина с бельем или таз, удерживаемый на бедре. Шаг — медленный, усталый. И никакого внимания поезду. Хватало, видимо, и своих мыслей…
Другое дело — ребята. Нередко группы по 5–6 человек, мальчишек и девчонок, стояли вблизи железнодорожного полотна. Мальчишки — в длинных холщовых рубахах, подпоясанных бечевками, одна штанина засучена выше колена, другая опущена ниже пят, лохматые, давно не стриженные. Одна группа — с собаками. Другая — с коровами, третья — с козой, четвертая — и с тем и другим. Смотришь на них, а беднота так и лезет в глаза. (Продолжают иметь место существенные сходства обстановки вековой давности с современной российской деревней и не только с ней. Сколько еще времени будут издеваться на русским народом ироды-правители и их верные собаки!). А лица радостные, улыбаются, ручонками машут проходящему поезду. Вот оно, беспечное, беззаботное, бездумное детство!
Было начало сентября. На сжатых ржаных полях по-прежнему еще упорно «трудились» грачи, другие пернатые. Кое-где люди копали картофель. Редко, но наблюдались лошади с телегой, уныло бредущие с опущенной головой, управляемые 7–8-летними малышами.
Ночью не спалось. Не только из-за духоты. Разные мысли одолевали: из недавнего прошлого — домашнего и коллектива ЯГЭС, и из наивного представления будущего. Думал и о матери: будет жадно ожидать весточки от меня, как ожидала в военные годы с фронта от первого зятя и