Боевые пловцы Сталина. Воспоминания адмирала ГРУ - Леонид Константинович Бекренев
В те дни, к какой бы группе рабочих ни подошел, в их разговорах слышится одно: «Не жалел себя!», «Тяжкий груз тянул при надорванном здоровье!», «Всю жизнь отдал за наше рабочее дело!», «Враги его здоровье подкосили!» и т. п.
Из многих городов, со всех сторон страны в Москву поступали телеграммы о выезде делегации для участия в похоронах и с просьбой повременить с погребением тела Владимира Ильича.
Погребение состоялось в 16 часов 27 января в Москве на Красной площади в деревянном Мавзолее временного типа. В 1930 году Мавзолей был заменен каменным, облицован мрамором, гранитом, ламбрадором, порфиром.
Помнится мне и день 27 января 1924 года.
Мороз 30 градусов. Из Заволжского, Закоторосльного, Центрального районов Ярославля, окружавших его слобод и деревень шли нескончаемыми потоками колонны людей на центральную (Ильинскую) площадь. Шли с красными знаменами, флагами, портретами Ильича, обрамленными черными бантами с длинными лентами.
Над колонными от людского дыхания — серые облака пара. Головные платки женщин, шапки, усы, бороды мужчин покрыты инеем. Лица хмурые.
Я шел в составе оркестра во главе колонны ЯГЭС. Но играть было почти невозможно. Инструменты замерзали. На перекрестках улиц горели костры. Люди обогревались. Мы, музыканты, обогревали инструменты. Пытались играть похоронный марш, но взятого из костра тепла хватало только до первого перекрестка улиц. Инструменты замерзали вновь.
Без пяти минут 16 часов на площади закончился траурный митинг. В 16 часов в момент погребения Владимира Ильича под Ярославлем гремел орудийный салют. Склонились знамена. Над городом стоял сплошной гул заводских, фабричных, транспортных (паровозных) гудков, длившийся три минуты. На эти минуты везде остановились станки, работы, городской транспорт, в молчании на улицах остановились люди. Мужчины, несмотря на мороз, сняли шапки.
Так трудовой народ прощался со своим вождем и учителем, великим мыслителем В. И. Лениным, развивавшим основные положения учения Карла Маркса и обогатившим его практическим воплощением борьбы пролетариата против капиталистического угнетения. Возникло марксистско-ленинское учение, марксизм-ленинизм.
Работая на ЯГЭС, я многое познал, увидел, был приобщен к труду, к общественной работе, и это было главным в моем воспитании, я почувствовал и испытал трудовую и в какой-то степени общественную дисциплину, трудовое товарищество.
И все это вовсе не значит, что я лишился или избавился от мальчишеского характера и поведения. Нет. У нас сложилась дружная группа ребят, работавших в разных цехах ЯГЭС: Саша Поляков, Димка Шатров, Витя Щербаков, Никита Корнилов и некоторые другие. Вместе ходили купаться в Волге, в Летний сад на танцы, в рабочие клубы на вечера самодеятельности, в кинотеатры. Мы гуляли, веселились по-мальчишески, играли в разные игры с девчонками, а также в футбол, в лапту и другие игры, зимой — катались на коньках и лыжах. Но мы никогда не допускали в своем поведении чего-либо антиобщественного или аморального.
В 1924 году, вскоре после кончины В. И. Ленина, меня приняли в комсомол.
На ЯГЭС я работал более двух лет. Определился режим и ритм моего бытия. Приобретал новые знания в электротехнике, Саша Блинов по-прежнему курировал мою работу. Казалось, что определился крепко и навсегда мой трудовой, профессиональный путь.
Ан нет! Судьба распорядилась по-другому, внесла вводную, потребовавшую осмысленного, продуманного решения, не только моего, но и матери и ее зятя — коммуниста Александра Александровича Жирова.
Глава IV. Крутой поворот
В один из последних дней августа 1924 года, находясь в канаве под пассажирским вагоном, исправляя неисправность в электропроводке, я услышал Сашу Белова — секретаря комсомольской организации, сказавшего мне: «Ленька! После работы пойдем в горком». «Зачем?» — спросил я. «Там узнаешь», — ответил Саша, и его ноги скрылись из моего «подвагонного» взора.
Наверное, опять, подумал я, оркестр понадобился горкому комсомола. Горком партии и горком комсомола пользовались нашим оркестром для участия в ряде мероприятий: для открытия, например, Дворца Труда, для направления на городские и загородные предприятия, для участия в их праздничных вечерах и т. п. В упомянутые дни Василий Михайлович был болен. В таких случаях старшиной оркестра оставляли меня. Но в данном случае я ошибся.
Приветливо поздоровавшись, секретарь горкома обратился ко мне:
— Ты знаешь, что комсомол шефствует над Военно-морским флотом. ЦК выделил нам несколько путевок для направления ребят на обучение в Военно-морском училище с последующей службой на командных должностях на флоте.
Слушая его, я по наивности подумал, не меня ли он хочет подключить к отбору кандидатов. Но он продолжил:
— Саша говорит, что ваша организация рекомендует тебя послать в Морское училище. Поедешь учиться на флотского командира? — спросил меня секретарь.
Такого поворота я не ожидал. В голове забегали разные мысли, но совсем не о комсомольском долге, не об ответственности, не об обязанностях, связанных с шефством комсомола над флотом.
Мы, мальчишки, наблюдая краснофлотцев, прибывавших в Ярославль в отпуск, завидовали их оригинальной, красивой форме. Поэтому первое, что мне представилось после вопроса секретаря — быть самому одетым во флотскую форму, а второе — увидеть настоящее море, настоящие военные корабли, плавать на них.
Однако радужные мысли затмевались тревожными: мне еще только 17, образование — 7 классов, примут ли в училище, да и отпустит ли мать?!
Так я и ответил, добавив, что надо спросить разрешения у матери.
— Правильно сделаешь, — сказал секретарь, — и ответ завтра сообщишь Саше.
Придя с работы домой, я рассказал матери о разговоре в горкоме. Дома находился и А. А. Жиров.