Пламенев. Книга 15 - Сергей Витальевич Карелин

Тело Станислава сжег алым пламенем там же на уступе, до пепла. Ветер унес его вниз, в долину. Броня осталась лежать у входа.

Потом я подошел к Вирру и прижался лбом к его морде. Шерсть на ней была жесткая, в инее. Но пахла она все так же, как когда он был щенком и спал у меня под боком: молоком и теплом. От этого запаха перехватило горло.

По связи я передал ему свое решение. Они втроем ждут в лесу под этой горой, а я ухожу внутрь и остаюсь там, пока не пройдет то, что творится у меня в голове. Сколько это продлится, я не знал, но в противном случае черт его знает, что произойдет. Пока что в моих мыслях была относительная ясность, принесенная Фомой, но, кажется, если она иссякнет, я окончательно погружусь в безумие.

Вирр ответил не сразу. Думал он дольше, чем когда-либо прежде, и я уже решил, что промолчит. Потом по связи пришло тепло. Следом за ним — глухое недовольство. А потом просьба, которую он сумел передать без слов: беречь себя. Он был против, но спорить не стал.

Но прежде чем отойти, сбросил со спины несколько наборов доспехов и оружия, удерживаемых ранее его магией. По связи пришел образ того, как снимаю их с тел Практиков Присяги на леднике и отдаю ему. Я этого вообще не помнил.

— И ты таскал это барахло с собой целый месяц? — хмыкнул я.

Он фыркнул и ткнул меня в грудь носом.

— Спасибо, брат.

Агата посмотрела на меня, потом на вход в пещеру, потом снова на меня. Отошла к Вирру, но глаз с меня не сводила.

— Тея, — позвал я.

Из темноты пещеры показалась зеленая голова и повернулась на голос. Тея выплыла наружу, покачиваясь в воздухе. Я взял ее в ладони. Панцирь был теплым, теплее моих рук. Она ткнулась клювом мне в большой палец, и я отдал ее Агате.

Вошел внутрь, забрав броню Станислава и все железяки Практиков с собой телекинезом.

Пещера уходила вглубь горы метров на тридцать. Сухая, с ровным полом и низким сводом, в глубине она расширялась в зал. Там можно было стоять не пригибаясь.

Камни для кладки я выломал прямо из стен. Заложил ими вход изнутри в два ряда, плотно. Щели между камнями заплавил алым пламенем, пока камень не потек и не схватился в одну сплошную стену. Свет снаружи погас.

Осталось только пламя. При нем я снял с себя доспех Соколовых и разложил его на полу зала, пластину к пластине, рядом с остальным. Подумав, сжег то, что осталось от одежды. Не знаю, зачем. Просто захотелось.

Горн я выдолбил в стене зала — у самого пола, неглубокой нишей. Пламя разжег прямо из ладони. Лучшего огня для кузни, пожалуй, не бывало. Жар ровный, без угля и дыма, его можно было прибавить или убавить одной мыслью, и держался он столько, сколько я захочу. Наковальней стала плоская глыба гранита из глубины зала, которую я вогнал в пол. Молотом стал обух Крушителя.

Что делать с металлом, я понял далеко не сразу. Пластины моего доспеха были помяты, пробиты в куче мест, стерты. Живой металл Станислава был вообще другим материалом, как и железо из доспехов Практиков.

Но ковка держала меня в себе лучше всего остального. Пока в руках был металл, а перед глазами пламя, видениям почти не за что было зацепиться.

Однажды, не знаю в какой день, я ковал правый наплечник взамен того, что сорвал с меня Змей. Пластина лежала на граните, раскаленная добела. Я бил по ней обухом не торопясь и слушал, как металл под ударом садится и выравнивается.

Край, где к пластине должна была прирасти подложка, никак не хотел ложиться ровно. Я прошелся по нему раз, другой, третий. Потом краем глаза заметил, что у стены, в темноте за пределами света горна, кто-то стоит.

— Знаю, — кивнул я. — Но я научусь. Обещаю. Ты признаешь, что это — прекрасная работа. И когда я ее закончу, придет время выйти на свет.

Кладку я выбил одним ударом ладони. Она вылетела наружу целиком, и в пещеру хлынул свет. Он был такой яркий, что я на миг зажмурился. А потом шагнул вперед.

Уступ был тот же, и все же не тот. Камни кладки валялись в десяти шагах от входа, куда их вынесло ударом, на траве, которой здесь раньше не было. За эти годы ветер нанес сюда земли, а у самого края над обрывом выросла молодая ель мне по пояс. Солнце только вылезло из-за хребта напротив. Снег остался на одних вершинах по ту сторону долины.

Внизу темнел лес, а через лес по склону шла тропа. Она была широкая, в три моих шага, выбитая до камня. Такую вполне мог протоптать большой и тяжелый Зверь, и я даже знал какой. Она спускалась к ручью на дне долины и там пропадала под кронами.

Я сделал шаг, потом второй. Тело слушалось так, как не слушалось еще никогда. Каждое движение было четким. Единый держался в мышцах плотно и тихо, не рвался и не дергался. То же самое было со Столпом и Чарами, и, наконец-то, то же самое было с моим разумом. Впервые за эти годы я чувствовал себя целым.

Вдохнул свежий воздух, потянулся. Подложка из живого металла сама подтянулась под пластинами, когда я проделал глубокое скручивание в поясе.

К сожалению, выйти раньше было нельзя, и все четыре года я это знал, хотя смириться с этим не сумел до сих пор. То, что сломалось у меня в голове и на что Фома «поставил заплатку», когда не позволил убить Алину и Ирину, срасталось медленно, слоями. Оборви я это посередине, слои разошлись бы, и тогда дороги обратно уже не было бы.

В итоге стадия, которую я назвал созреванием, закончилась бы. Может быть, даже не за четыре года, а быстрее. Но, придя в сознание, я мог обнаружить себя, стоящим на горе трупов невинных людей. А мог бы вообще не прийти, если бы меня выследили и убили, например, советники Коллегии, что было, на самом деле, куда вероятнее.

Сами годы затворничества меня не так волновали. Куда больше глодало то, что все эти четыре года я ничего не знал о Фае. Миша,