Троцкий. Вооруженный пророк. 1879-1921 - Исаак Дойчер

В конце января или начале февраля 1913 года, во время краткого пребывания Троцкого в Вене между двумя Балканскими войнами, мимо него, как тень на стене, промелькнула фигура Сталина. Довольно любопытно, что Троцкий подробно описал этот инцидент только в последний год жизни. Однажды Троцкий навещал меньшевика Скобелева, своего бывшего помощника по «Правде», которого только что избрали депутатом в Думу. Они сидели у самовара и беседовали, как вдруг из другой комнаты без стука вошел человек среднего роста, изможденный, со смуглым сероватым лицом в оспинах. Незнакомец, как будто удивленный присутствием Троцкого, на миг остановился в дверях и издал гортанное рычание, которое при желании можно было принять за приветствие. Потом он подошел к самовару с пустым стаканом в руке, налил в него чаю и вышел, не проронив ни слова. Скобелев пояснил, что это грузин по фамилии Джугашвили, который недавно вошел в большевистский ЦК и будто бы приобретает в нем некоторый вес. Троцкий, как он сам признается, сохранил яркое воспоминание об этой первой встрече с будущим противником и о тревожном впечатлении, которое Сталин тогда произвел на него. Он отметил у кавказца незаурядную, хотя и какую-то неопределенную внешность, угрюмую сосредоточенность в лице и выражение застывшей враждебности в желтых глазах. Именно из-за его молчания и странного вида эта мимолетная сцена запечатлелась в памяти Троцкого, и двадцать семь лет спустя он описывал ее не без внутреннего содрогания.

Судя по всему, описание Троцкого правдиво и вряд ли окрашено отсветами позднейших событий. Изможденный, мрачный, внутренне сосредоточенный и несколько неловкий: скорее всего, таким и был в те дни Сталин, большевик, который много лет провел в подполье, скрывался среди татар на бакинском нефтепромысле, неоднократно сидел в тюрьмах и бежал из ссылок. Да и впечатление Троцкого о застывшей враждебности во взгляде Сталина, по-видимому, обоснованно; в этой враждебности отражалось отношение члена большевистского комитета к вдохновителю Августовского блока. Сталин уже видел Троцкого на партийном съезде в Лондоне, хотя тогда Троцкий не обратил на него внимания. Сталин, конечно, вспомнил речи Троцкого против большевистских налетов и экспроприаций, в которых Сталин принимал большое участие; и еще в 1907 году в своем отчете о съезде Сталин писал о «красивой ненужности» Троцкого. Троцкий не знал, кто редактировал первое издание большевистской газеты, присвоившей название его «Правды». Сталин знал. Всего недели за две до их молчаливой встречи он назвал Троцкого в «Социал-демократе» «шумливым чемпионом с фальшивыми мускулами» и впервые поставил подпись «Сталин» под этими словами.

Рычание, которым он встретил Троцкого, как бы исторглось из подпола русской бревенчатой избы.

Глава 8

Начало Первой мировой войны положило конец золотой эпохе европейского либерального капитализма, парламентаризма и реформаторского социализма, которые успели вместе расцвести почти за полвека мира, прерываемого лишь мелкими войнами в колониях и на балканской границе. Два поколения европейцев выросли с оптимистической уверенностью в том, что прогресс ушел достаточно далеко, чтобы человечество получило возможность управлять природой, изменять и совершенствовать социальную обстановку посредством дискуссий, мирных договоров и голосования. На войну начали смотреть как на варварское прошлое, к которому человечество наверняка уж больше не вернется. В целом в Европе так быстро и мощно шло накопление богатств, что складывалось впечатление, будто они гарантируют растущее процветание всех классов общества и исключают насильственное решение социальных противоречий.

Глубже всего эти иллюзии укоренились в рабочем движении, особенно во 2-м Интернационале. Интернационал унаследовал идеологию и лозунги от восстания 1848 года, от Парижской коммуны 1871 года и от подпольной борьбы немецких социалистов против Бисмарка. Лозунги и символы говорили о международной солидарности рабочих, о их непримиримой классовой борьбе, кульминацией которой должно стать свержение буржуазного правительства. В практической работе социалистические партии уже давно отошли от революционных традиций. Классовая борьба уступила место мирным переговорам и парламентским реформам. Чем успешнее оказывались эти методы, тем теснее становились связи между когда-то нелегальными социалистическими партиями и профсоюзами, с одной стороны, и правительствами и союзами работодателей — с другой и тем больше национальные интересы и взгляды преобладали над унаследованными принципами интернационализма. Вплоть до 1914 года социалистическим партиям удавалось в целом объяснять и оправдывать свою реформаторскую деятельность привычными революционными понятиями. Партийные вожди пропагандировали марксизм, интернационализм и антимилитаризм до первого дня войны, когда Интернационал рухнул.

Из всех великих европейских держав Россия была единственной страной, которая так мало вынесла из участия в мирном прогрессе предыдущей эпохи. Ее экономическое развитие, хотя и несомненное, было незначительно в сравнении с преуспевающей Западной Европой. Во всяком случае, этого развития оказалось недостаточно, чтобы страна переняла европейскую привычку к мирным переговорам и компромиссам и веру в постепенный прогресс к выгоде всех общественных классов. Парламентаризм и другие, обычно связанные с ним, институты общественного примирения и арбитража не пустили корней на российской почве. Классовая борьба в своей самой жестокой и неприкрытой форме бушевала во всех концах империи, и царизм не оставил рабочим и крестьянам даже иллюзии того, что они хотя бы в малой мере влияют на судьбу страны. В Социалистическом интернационале российская партия была практически единственной, члены которой относились к революционным традициям и лозунгам с полной серьезностью, а не видели в них лишь соблюдение внешней благопристойности.

В 1914 году русские эмигранты за редким исключением с ужасом взирали на катаклизм, перевернувший Интернационал, и не верили своим ушам, когда вожди европейского социализма, отмахнувшись от всех своих торжественных интернационалистских клятв и антивоенных резолюций, призывали рабочий класс сражаться за своих императоров, ненавидеть и убивать «врагов». Сначала большинство русских эмигрантов — большевики, меньшевики и эсеры в равной степени — осудили их как изменников делу социализма. Позже многие из них поменяли мнение, но некоторые пошли еще дальше: кровопролитие последующих лет, в котором миллионы людей сложили головы ради того, чтобы отвоевать у врага жалкую пядь земли, научило их презирать и ненавидеть маску притворного человеколюбия, надетую на европейское государство. Они решили, что если цивилизованная власть, преследуя государственные интересы с позиции силы, считает возможным уничтожать миллионы и калечить десятки миллионов людей, то на социалистов, безусловно, ложится обязанность, невзирая ни на какие жертвы, бороться за новое общественное устройство, которое освободит человечество от безумия войны. Старый порядок преподал социалистам урок беспощадности. Окровавленные лохмотья «готических кружев» европейской цивилизации были втоптаны в грязь окопов.

Начало войны застало Троцкого в Вене —