Троцкий. Вооруженный пророк. 1879-1921 - Исаак Дойчер

на исторический процесс есть самая бесплодная точка зрения. Я это очень хорошо знаю. Но та хаотическая масса материальных завоеваний, навыков, привычек и предрассудков, которую мы называем цивилизацией, гипнотизирует всех нас, внушая нам ложное ощущение, будто главное уже сделано, — и вот приходит война и показывает, что мы все еще не выползли на четвереньках из варварского периода нашей истории»¹⁶⁰.

Это ощущение трагизма окрасило всю его балканскую корреспонденцию, написанную возвышенным стилем, характерным для либерально-радикальной печати в предреволюционной России. Каждая статья представляла собой внушительный очерк, отличавшийся основательно подобранными сведениями по истории вопроса, богатством впечатлений и местного колорита, мастерскими характеристиками и анализом и, наконец, но не в последнюю очередь — образным и ярким языком. Эти очерки переизданы в «Сочинениях» Троцкого и до сих пор являются бесценной летописью балканских событий до 1914 года. Троцкий, помимо прочего, был завзятым журналистом, старался во всем разобраться сам, разговаривал с людьми самого разного положения и занятий и обеспечивал читателей самыми злободневными подробностями. Он любил одновременно волнующий и монотонный поиск новостей и свободно общался с коллегами из европейской прессы — он работал в тесном сотрудничестве с корреспондентами «Frankfurter Zeitung» и «Daily Telegraph», — так что честолюбивый политик и трибун революции на время словно бы растворился в газетчике. Сразу по приезде в Белград он взял интервью почти у всех членов сербского правительства и с большим остроумием и мастерством написал о них краткие очерки, где показал, как в человеческих характерах отражается недавняя история и менталитет малого крестьянского народа. Он погрузился в проблемы снабжения, военной подготовки и вопросы тактики, разоблачая зверства и первобытную жестокость войны. Он с одинаковым пылом посещал и описывал софийские церкви, где служили благодарственные молебны в честь сочиненных пропагандистами побед, госпитали, где разговаривал с ранеными солдатами, грязные, битком набитые тюремные камеры, где узнавал о бедствиях турок-рядовых, удобные гостиницы, служившие местом заключения для турецких офицеров, модные кафе в псевдоевропейских центрах балканских столиц и жалкие, почти азиатские окраины, рассадники нищеты, ужаса и вырождения.

Сначала война южных славян против Турецкой империи вызывала в нем определенное сочувствие, так как он видел, насколько жива память о турецком иге на Балканах — живее, чем память о крепостном праве в России. Славянский бунт отчасти напомнил ему итальянскую революционную обстановку 1859 года. Но он боялся, что великие державы, и в особенности царь, воспользуются обидами славян в своих целях, в качестве предлога для войны в Европе. Перефразируя одно изречение Бисмарка, Троцкий написал: «Если балканские руководящие партии... не видят другого пути для устроения балканских судеб, кроме нового европейского вмешательства, результатов которого никто не может предопределить, тогда политические планы их поистине не стоят костей одного курского пехотинца. Это может звучать жестоко, но только так обязан поставить этот трагический вопрос каждый честный демократический политик»¹⁶¹. Балканские крестьянские вожди, еще в юности впитавшие революционное влияние России, теперь, как ни парадоксально, возлагали надежды на царя. Одного этого хватило, чтобы охладить и совсем заглушить в Троцком сочувствие к их делу. Контраст между роскошью и голодом, коррупция правителей, бессмысленные зверства над турецкими солдатами и мирными гражданами, шовинистические оргии, пропагандистский обман и глупость цензуры будили в Троцком гнев и отвращение. Он защищал слабых и побежденных — турок.

Болгарская цензура напустилась на него, изъяла из печати его статьи и запретила ездить на фронт. Любопытно, что главным цензором числился поэт радикальных убеждений Петко Тодоров, который всего за два года до того вместе с Троцким выступал на митинге в Софии против панславизма. В «Открытом письме цензору» Троцкий ответил ему язвительным разоблачением уверток и предлогов, которыми обычно оправдывается военная цензура, и красноречивым призывом к свободе информации. Письмо, полное грома и молний, не совсем соразмерных объекту атаки, произвело заметное впечатление. Вскоре появился более стоящий объект. Когда проповедник панславизма Милюков приехал в Софию, он, улещивая болгар, к общему спокойствию обходил молчанием их жестокости. Троцкий написал еще одно открытое письмо, на этот раз Милюкову, и, появившись в петербургской газете, оно открыло дискуссию, которая в течение многих месяцев заполняла страницы российских газет. Милюков поставил под вопрос правдивость рассказов Троцкого о болгарских жестокостях, и в скандал ввязались сочувствовавшие панславизму русские корреспонденты. Однако Троцкий представил документальные свидетельства, собранные им лично, а также корреспондентами «Daily Telegraph» и «Frankfurter Zeitung». Обмен желчными репликами был в самом разгаре, когда ситуация внезапно изменилась: первая Балканская война закончилась победой славян; победители — сербы и болгары — рассорились из-за трофеев, симпатии российских чиновников и либералов перешли к сербам, а болгары за одни сутки превратились из прославленных героев в жестоких злодеев, как о том писалось даже в милюковской газете.

Троцкий вел свою кампанию частично из Вены, где он тоже подвел итог последствиям первой Балканской войны для европейской политики. Через призму балканских событий он увидел, какой будет расстановка сил среди больших держав в 1914 году; и его проницательный взгляд затуманивала только страстная вера в то, что немецкие социалисты с их 86 ежедневными газетами и миллионами читателей, а также их французские и австрийские собратья будут до конца отстаивать «дело культуры и мира против атак шовинистического варварства».

По возвращении в Вену Троцкого снова захватили партийные интриги. В личной переписке он протестовал против неприкрытой радости его собратьев-меньшевиков, довольных разрывом с большевиками, и против главенства ликвидаторов в Августовском блоке. Он тихо ушел из одной меньшевистской газеты и ворчал на другую, с которой продолжал сотрудничать. Его связывали слишком тесные узы с меньшевиками, чтобы рассориться с ними, но он был слишком обеспокоен, чтобы остаться с ними. «Троцкий, — насмехался Мартов в личном письме, — проспал на Балканах эволюцию всего блока от осенней позиции в сторону освобождения от фразеологического, бессодержательного примиренчества». «Я думаю, — прибавлял Мартов и повторял эту мысль неоднократно, — что нам «показать зубы» [Троцкому] (в самой мягкой и вежливой форме, конечно) прямо необходимо».

Поэтому Троцкий без сожаления оставил Вену, чтобы наблюдать за второй Балканской войной. На этот раз Сербия и Греция победили Болгарию, и Троцкий, мнимый враг болгар, превратился в их защитника. Он описывал грабежи и насилие, учиняемые новыми победителями; он ездил на аннексированные территории и рассказывал о политической неустойчивости, людской нищете и «генетическом абсурде», который влекли за собой военные действия «в стиле Тридцатилетней войны» с переносом границ и переселением жителей. Он написал классический описательный очерк о Румынии, много раз переиздававшийся после 1917 года. «В то время как Болгария и Сербия вышли из-под турецкого